ity и gentry 380, всего, по "Теймсу", до двух
тысяч человек, - это было grande levee 381, царский выход, да еще такой, что
не только король виртембергский, но и прусский вряд натянет ли без
профессоров и унтер-офицеров.
Гарибальди встал и спросил:
- Неужели пора?
Стансфильд, который случился тут, посмотрел на часы и сказал:
- Еще минут пять есть до назначенного времени. Гарибальди вздохнул и
весело сел на свое место. Но тут прибежал фактотум и стал распоряжаться, где
поставить диван, в какую дверь входить, в какую выходить.
- Я уйду, - сказал я Гарибальди.
- Зачем, оставайтесь.
- Что же я буду делать?
- Могу же я, - сказал он, улыбаясь, - оставить одного знакомого, когда
принимаю столько незнакомых.
Отворились двери; в дверях стал импровизированный церемониймейстер с
листом бумаги и начал громко читать какой-то адрес-календарь: The girht
honourable so and so - honourable - esquire - lady - esquire - lordship -
miss - esquire - m. p. - m. p. - m. p. 382 без конца. При каждом имени
врывались в дверь и потом покойно плыли старые и молодые кринолины,
аэростаты, седые головы и головы без волос, крошечные и толстенькие
старички-крепыши и какие-то худые жи(269)рафы без задних ног, которые до
того вытянулись и постарались вытянуться еще, что как-то подпирали верхнюю
часть головы, на огромные желтые зубы... Каждый имел три, четыре, пять дам,
и это было очень хорошо, потому что они занимали место пятидесяти человек и
таким образом спасали от давки. Все подходили по очереди к Гарибальди,
мужчины трясли ему руку с той силой, с которой это делает человек, попавши
пальцем в кипяток, иные при этом что-то говорили, большая часть мычала,
молчала и откланивалась. Дамы тоже молчали, но смотрели так страстно и долго
на Гарибальди, что в нынешнем году, наверное, в Лондоне будет урожай детей с
его чертами, а так как детей и теперь уж водят в таких же красных-рубашках,
как у него, то дело станет только за плащом.
Откланявшиеся плыли в противуположную дверь, открывавшуюся в залу, и
спускались по лестнице; более смелые не торопились, а старались побыть в
комнате.
Гарибальди сначала стоял, потом садился и вставал, наконец просто сел.
Нога не позволяла ему долго стоять, конца приему нельзя было и ожидать...
кареты все подъезжали... церемониймейстер все читал памятны.
Грянула музыка horse-guardsoв 383, я постоял, постоял и вышел сначала в
залу, а потом вместе с потоком кринолинных волн достиг до каскады и с нею
очутился у дверей комнаты, где обыкновенно сидели Саффи и Мордини. В ней
никого не было; на душе было смутно и гадко; что все это за фарса, эта
высылка с позолотой и рядом эта комедия царского приема? Усталый, бросился я
на диван; музыка играла из "Лукреции", и очень хорошо; я стал слушать. - Да,
да, "Non curiamo lincerto dpmani" 384.
В окно был виден ряд карет; эти еще не подъехали, вот двинулась одна и
за ней вторая, третья, опять остановка, и мне представилось, как Гарибальди,
с раненой рукой, усталый, печальный, сидит, у него по лицу идет туча, этого
никто не замечает, и все плывут кринолины, и все идут right honourableи -
седые, плешивые, скулы, жирафы... (270)
...Музыка гремит, кареты подъезжают... Не знаю, как это случилось, но я
заснул; кто-то отворил дверь и разбудил меня... Музыка гремит, кареты
подъезжают, конца не видать... Они в самом деле ег
тысяч человек, - это было grande levee 381, царский выход, да еще такой, что
не только король виртембергский, но и прусский вряд натянет ли без
профессоров и унтер-офицеров.
Гарибальди встал и спросил:
- Неужели пора?
Стансфильд, который случился тут, посмотрел на часы и сказал:
- Еще минут пять есть до назначенного времени. Гарибальди вздохнул и
весело сел на свое место. Но тут прибежал фактотум и стал распоряжаться, где
поставить диван, в какую дверь входить, в какую выходить.
- Я уйду, - сказал я Гарибальди.
- Зачем, оставайтесь.
- Что же я буду делать?
- Могу же я, - сказал он, улыбаясь, - оставить одного знакомого, когда
принимаю столько незнакомых.
Отворились двери; в дверях стал импровизированный церемониймейстер с
листом бумаги и начал громко читать какой-то адрес-календарь: The girht
honourable so and so - honourable - esquire - lady - esquire - lordship -
miss - esquire - m. p. - m. p. - m. p. 382 без конца. При каждом имени
врывались в дверь и потом покойно плыли старые и молодые кринолины,
аэростаты, седые головы и головы без волос, крошечные и толстенькие
старички-крепыши и какие-то худые жи(269)рафы без задних ног, которые до
того вытянулись и постарались вытянуться еще, что как-то подпирали верхнюю
часть головы, на огромные желтые зубы... Каждый имел три, четыре, пять дам,
и это было очень хорошо, потому что они занимали место пятидесяти человек и
таким образом спасали от давки. Все подходили по очереди к Гарибальди,
мужчины трясли ему руку с той силой, с которой это делает человек, попавши
пальцем в кипяток, иные при этом что-то говорили, большая часть мычала,
молчала и откланивалась. Дамы тоже молчали, но смотрели так страстно и долго
на Гарибальди, что в нынешнем году, наверное, в Лондоне будет урожай детей с
его чертами, а так как детей и теперь уж водят в таких же красных-рубашках,
как у него, то дело станет только за плащом.
Откланявшиеся плыли в противуположную дверь, открывавшуюся в залу, и
спускались по лестнице; более смелые не торопились, а старались побыть в
комнате.
Гарибальди сначала стоял, потом садился и вставал, наконец просто сел.
Нога не позволяла ему долго стоять, конца приему нельзя было и ожидать...
кареты все подъезжали... церемониймейстер все читал памятны.
Грянула музыка horse-guardsoв 383, я постоял, постоял и вышел сначала в
залу, а потом вместе с потоком кринолинных волн достиг до каскады и с нею
очутился у дверей комнаты, где обыкновенно сидели Саффи и Мордини. В ней
никого не было; на душе было смутно и гадко; что все это за фарса, эта
высылка с позолотой и рядом эта комедия царского приема? Усталый, бросился я
на диван; музыка играла из "Лукреции", и очень хорошо; я стал слушать. - Да,
да, "Non curiamo lincerto dpmani" 384.
В окно был виден ряд карет; эти еще не подъехали, вот двинулась одна и
за ней вторая, третья, опять остановка, и мне представилось, как Гарибальди,
с раненой рукой, усталый, печальный, сидит, у него по лицу идет туча, этого
никто не замечает, и все плывут кринолины, и все идут right honourableи -
седые, плешивые, скулы, жирафы... (270)
...Музыка гремит, кареты подъезжают... Не знаю, как это случилось, но я
заснул; кто-то отворил дверь и разбудил меня... Музыка гремит, кареты
подъезжают, конца не видать... Они в самом деле ег