те и
кретинизировать целые населения, - вдруг делается больничной сиделкой,
дядькой. Государственные люди бросают кормило великого корабля и шушукаются
о здоровье человека, не просящего их о том, прописывают ему без его спроса -
Атлантический океан и сутерландскую "Ундину", министр финансов забывает
баланс, income-tax, debet и credit и едет на консилиум. Министр министров
докладывает этот патологический казус парламенту. Да неужели самоуправление
желудком и ногами меньше свято, чем произвол богоугодных заведений, служащих
введением в кладбище?
Давно ли Стансфильд пострадал за то, что, служа королеве, не счел
обязанностью поссориться с Маццини. А теперь самые местные министры пишут не
адресы, а рецепты и хлопочут из всех сил о сохранении дней такого же
революционера, как Маццини?
Гарибальди должен был усомниться в желании правительства, изъявленном
ему слишком горячими друзьями его, - и остаться. Разве кто-нибудь мог
сомневаться в истине слов первого министра, сказанных представителям Англии,
- ему это советовали все друзья.
- Слова Палмерстона не могут развязать моего честного слова, - отвечал
Гарибальди и велел укладываться.
Это Сольферино! (267)
Белинский давно заметил, что секрет успеха дипломатов состоит в том,
что они с нами поступают, как с дипломатами, а мы - с дипломатами, как с
людьми.
Теперь вы понимаете, что одним днем позже - и наш праздник и речь
Гарибальди, его слова о Маццини не имели бы того значения.
...На другой день я поехал в Стаффорд Гауз и узнал, что Гарибальди
переехал к Сили, 26 Princes gate, возле Кензинтонского сада. Я отправился в
Princes gate;
говорить с Гарибальди не было никакой возможности, его не спускали с
глаз; человек двадцать гостей ходило, сидело, молчало, говорило в зале, в
кабинете.
- Вы едете? - сказал я и взял его за руку. Гарибальди пожал мою руку и
отвечал печальным голосом:
- Я покоряюсь необходимостям (je me plie aux necessites).
Он куда-то ехал; я оставил его и пошел вниз, там застал я Саффи,
Гверцони, Мордини, Ричардсона, все были вне себя от отъезда Гарибальди.
Взошла m-me Сили и за ней пожилая, худенькая, подвижная француженка, которая
адресовалась с чрезвычайным красноречием к хозяйке дома, говоря о счастье
познакомиться с такой personne distinguee 379. M-me Сили обратилась к
Стансфильду, прося его перевести, в чем дело. Француженка продолжала:
- Ах, боже мой, как я рада! Это, верно, ваш сын? позвольте мне ему
представиться.
Стансфильд разуверил француженку, не заметившую, что m-me Сили одних с
ним лет, и просил ее сказать, что ей угодно. Она бросила взгляд на меня
(Саффи и другие ушли) и сказала:
- Мы не одни.
Стансфильд назвал меня. Она тотчас обратилась с речью ко мне и просила
остаться, но я предпочел ее оставить в fete a tete со Стансфильдом и опять
ушел наверх. Через минуту пришел Стансфильд с каким-то крюком или рванью.
Муж француженки изобрел его, и она хотела одобрения Гарибальди. (268)
Последние два дня были смутны и печальны. Гарибальди избегал говорить о
своем отъезде и ничего не говорил о своем здоровье... во всех близких он
встречал печальный упрек. Дурно было у него на душе, но он молчал.
Накануне отъезда, часа в два, я сидел у него, когда пришли сказать, что
в приемной уже тесно. В этот день представлялись ему члены парламента с
семействами и разная nobil
кретинизировать целые населения, - вдруг делается больничной сиделкой,
дядькой. Государственные люди бросают кормило великого корабля и шушукаются
о здоровье человека, не просящего их о том, прописывают ему без его спроса -
Атлантический океан и сутерландскую "Ундину", министр финансов забывает
баланс, income-tax, debet и credit и едет на консилиум. Министр министров
докладывает этот патологический казус парламенту. Да неужели самоуправление
желудком и ногами меньше свято, чем произвол богоугодных заведений, служащих
введением в кладбище?
Давно ли Стансфильд пострадал за то, что, служа королеве, не счел
обязанностью поссориться с Маццини. А теперь самые местные министры пишут не
адресы, а рецепты и хлопочут из всех сил о сохранении дней такого же
революционера, как Маццини?
Гарибальди должен был усомниться в желании правительства, изъявленном
ему слишком горячими друзьями его, - и остаться. Разве кто-нибудь мог
сомневаться в истине слов первого министра, сказанных представителям Англии,
- ему это советовали все друзья.
- Слова Палмерстона не могут развязать моего честного слова, - отвечал
Гарибальди и велел укладываться.
Это Сольферино! (267)
Белинский давно заметил, что секрет успеха дипломатов состоит в том,
что они с нами поступают, как с дипломатами, а мы - с дипломатами, как с
людьми.
Теперь вы понимаете, что одним днем позже - и наш праздник и речь
Гарибальди, его слова о Маццини не имели бы того значения.
...На другой день я поехал в Стаффорд Гауз и узнал, что Гарибальди
переехал к Сили, 26 Princes gate, возле Кензинтонского сада. Я отправился в
Princes gate;
говорить с Гарибальди не было никакой возможности, его не спускали с
глаз; человек двадцать гостей ходило, сидело, молчало, говорило в зале, в
кабинете.
- Вы едете? - сказал я и взял его за руку. Гарибальди пожал мою руку и
отвечал печальным голосом:
- Я покоряюсь необходимостям (je me plie aux necessites).
Он куда-то ехал; я оставил его и пошел вниз, там застал я Саффи,
Гверцони, Мордини, Ричардсона, все были вне себя от отъезда Гарибальди.
Взошла m-me Сили и за ней пожилая, худенькая, подвижная француженка, которая
адресовалась с чрезвычайным красноречием к хозяйке дома, говоря о счастье
познакомиться с такой personne distinguee 379. M-me Сили обратилась к
Стансфильду, прося его перевести, в чем дело. Француженка продолжала:
- Ах, боже мой, как я рада! Это, верно, ваш сын? позвольте мне ему
представиться.
Стансфильд разуверил француженку, не заметившую, что m-me Сили одних с
ним лет, и просил ее сказать, что ей угодно. Она бросила взгляд на меня
(Саффи и другие ушли) и сказала:
- Мы не одни.
Стансфильд назвал меня. Она тотчас обратилась с речью ко мне и просила
остаться, но я предпочел ее оставить в fete a tete со Стансфильдом и опять
ушел наверх. Через минуту пришел Стансфильд с каким-то крюком или рванью.
Муж француженки изобрел его, и она хотела одобрения Гарибальди. (268)
Последние два дня были смутны и печальны. Гарибальди избегал говорить о
своем отъезде и ничего не говорил о своем здоровье... во всех близких он
встречал печальный упрек. Дурно было у него на душе, но он молчал.
Накануне отъезда, часа в два, я сидел у него, когда пришли сказать, что
в приемной уже тесно. В этот день представлялись ему члены парламента с
семействами и разная nobil