рой - в крапленые карты, колдовство - обыденными коммерческими
проделками, в которых честный лавочник клянется, продавая какую-то
смородинную ваксу с водкой, что это "порт" и притом "олдпорт ***" 372, зная,
что ему никто не верит, но и процесса не сделает, а если сделает, то сам же
и будет в дураках.
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим "другом и
учителем", называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко стоял на
поле, когда все спало около него, и, указывая просыпавшимся путь, указал его
тому рвавшемуся на бой за родину молодому воину, из которого вышел вождь
народа итальянского; в то время как, окруженный друзьями, он смотрел на
плакавшего бедняка изгнанника, повторявшего свое "ныне отпущаеши", и сам
чуть не плакал - в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед
будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни стало, от
неловкого гостя и, несмотря на то что в заговоре участвовали люди,
состарившиеся в дипломациях и интригах, поседевшие и падшие на ноги в
каверзах и лицемерии, они сыграли свою игру вовсе не хуже честного
лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу за Old Port
***.
Английское правительство никогда не приглашало и не выписывало
Гарибальди, это все вздор, выдуманный глубокомысленными журналистами на
континенте. Ан(262)гличане, приглашавшие Гарибальди, не имеют ничего общего
с министерством. Предположение правительственного плана так же нелепо, как
тонкое замечание наших кретинов о том, что Палмерстон дал Стансфильду место
в адмиралтействе именно потому, что он друг Маццини. Заметьте, что в самых
яростных нападках на Стансфильда и Палмерстона об этом не было речи ни в
парламенте, ни в английских журналах, подобная пошлость возбудила бы такой
же смех, как обвинение Уркуарда, что Палмерстон берет деньги с России.
Чамберс и другие спрашивали Палмерстона, не будет ли приезд Гарибальди
неприятен правительству. Он отвечал то, что ему следовало отвечать:
правительству не может быть неприятно, чтоб генерал Гарибальди приехал в
Англию, оно с своей стороны не отклоняет его приезда и не приглашает его.
Гарибальди согласился приехать с целью снова выдвинуть в Англии
итальянский вопрос, собрать настолько денег, чтоб начать поход в Адриатике и
совершившимся фактом увлечь Виктора-Эммануила.
Вот и все.
Что Гарибальди будут овации - знали очень хорошо приглашавшие его и все
желавшие его приезда. Но оборота, который приняло дело в народе, они не
ждали.
Английский народ при вести, что человек "красной рубашки", что раненный
итальянской пулей едет к нему в гости, встрепенулся и взмахнул своими
крыльями, отвыкнувшими от полета и потерявшими гибкость от тяжелой и
беспрерывной работы. В этом взмахе была не одна радость и не одна любовь - в
нем была жалоба, был ропот, был стон - в апотеозе одного было порицание
другим.
Вспомните мою встречу с корабельщиком из Нью-кестля. Вспомните, что
лондонские работники были первые, которые в своем адресе преднамеренно
поставили имя Маццини рядом с Гарибальди.
Английская аристократия на сию минуту от своего могучего и забитого
недоросля ничего не боится, сверх того, ее Ахилловы пяты вовсе не со стороны
европейской революции. Но все же ей был крайне неприятен характер, который
принимало дело. Главное
проделками, в которых честный лавочник клянется, продавая какую-то
смородинную ваксу с водкой, что это "порт" и притом "олдпорт ***" 372, зная,
что ему никто не верит, но и процесса не сделает, а если сделает, то сам же
и будет в дураках.
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим "другом и
учителем", называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко стоял на
поле, когда все спало около него, и, указывая просыпавшимся путь, указал его
тому рвавшемуся на бой за родину молодому воину, из которого вышел вождь
народа итальянского; в то время как, окруженный друзьями, он смотрел на
плакавшего бедняка изгнанника, повторявшего свое "ныне отпущаеши", и сам
чуть не плакал - в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед
будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни стало, от
неловкого гостя и, несмотря на то что в заговоре участвовали люди,
состарившиеся в дипломациях и интригах, поседевшие и падшие на ноги в
каверзах и лицемерии, они сыграли свою игру вовсе не хуже честного
лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу за Old Port
***.
Английское правительство никогда не приглашало и не выписывало
Гарибальди, это все вздор, выдуманный глубокомысленными журналистами на
континенте. Ан(262)гличане, приглашавшие Гарибальди, не имеют ничего общего
с министерством. Предположение правительственного плана так же нелепо, как
тонкое замечание наших кретинов о том, что Палмерстон дал Стансфильду место
в адмиралтействе именно потому, что он друг Маццини. Заметьте, что в самых
яростных нападках на Стансфильда и Палмерстона об этом не было речи ни в
парламенте, ни в английских журналах, подобная пошлость возбудила бы такой
же смех, как обвинение Уркуарда, что Палмерстон берет деньги с России.
Чамберс и другие спрашивали Палмерстона, не будет ли приезд Гарибальди
неприятен правительству. Он отвечал то, что ему следовало отвечать:
правительству не может быть неприятно, чтоб генерал Гарибальди приехал в
Англию, оно с своей стороны не отклоняет его приезда и не приглашает его.
Гарибальди согласился приехать с целью снова выдвинуть в Англии
итальянский вопрос, собрать настолько денег, чтоб начать поход в Адриатике и
совершившимся фактом увлечь Виктора-Эммануила.
Вот и все.
Что Гарибальди будут овации - знали очень хорошо приглашавшие его и все
желавшие его приезда. Но оборота, который приняло дело в народе, они не
ждали.
Английский народ при вести, что человек "красной рубашки", что раненный
итальянской пулей едет к нему в гости, встрепенулся и взмахнул своими
крыльями, отвыкнувшими от полета и потерявшими гибкость от тяжелой и
беспрерывной работы. В этом взмахе была не одна радость и не одна любовь - в
нем была жалоба, был ропот, был стон - в апотеозе одного было порицание
другим.
Вспомните мою встречу с корабельщиком из Нью-кестля. Вспомните, что
лондонские работники были первые, которые в своем адресе преднамеренно
поставили имя Маццини рядом с Гарибальди.
Английская аристократия на сию минуту от своего могучего и забитого
недоросля ничего не боится, сверх того, ее Ахилловы пяты вовсе не со стороны
европейской революции. Но все же ей был крайне неприятен характер, который
принимало дело. Главное