вас и
писан), и еще раз очень, очень жалею, что вас здесь не было с нами 17
апреля. (237)
I. В БРУК ГАУЗЕ
Третьего апреля к вечеру Гарибальди приехал в Соутамтон. Мне хотелось
видеть его прежде, чем его завертят, опутают, утомят.
Хотелось мне этого по-многому: во-первых, просто потому, что я его
люблю и не видал около десяти лет. С 1848 я следил шаг за шагом за его
великой карьерой; он уже был для меня в 1854 году лицо, взятое целиком из
Корнелия Непота или Плутарха... 343. С тех пор он перерос половину их,
сделался "невенчанным царем" народов, их упованием, их живой легендой, их
святым человеком и это от Украины и Сербии до Андалузии и Шотландии, от
Южной Америки до Северных Штатов. С тех пор он с горстью людей победил
армию, освободил целую страну и был отпущен из нее, как отпускают ямщика,
когда он довез до станции. С тех пор он был обманут и побит, и так, как
ничего не выиграл победой, не только ничего не проиграл поражением, но
удвоил им свою народную силу. Рана, нанесенная ему своими, кровью спаяла его
с народом. К величию героя прибавился венец мученика. Мне хотелось видеть,
тот ли же это добродушный моряк, приведший "Common Wealth" из Бостона в
Indian Docks, мечтавший о пловучей эмиграции, носящейся по океану 344, и
угощавший меня ниццким белетом, привезенным из Америки.
Хотелось мне, во-вторых, поговорить с ним о здешних интригах и
нелепостях, о добрых людях, строивших одной рукой пьедестал ему и другой
привязывавших " Маццини к позорному столбу. Хотелось ему рассказать об охоте
по Стансфильду и о тех нищих разумом либералах, которые вторили лаю
готических свор, не понимая, что те имели по крайней мере цель - сковырнуть
на Стансфильде пегое и бесхарактерное министерство и заменить его своей
подагрой, своей ветошью и своим линялым тряпьем с гербами.
...В Соутамтоне я Гарибальди не застал. Он только что уехал на остров
Байт. На улицах были видны остатки торжества: знамена, группы народа, бездна
иностранцев... (238)
Не останавливаясь в Соутамтоне, я отправился в Коус. На пароходе, в
отелях все говорило о Гарибальди, о его приеме. Рассказывали отдельные
анекдоты, как он вышел на палубу, опираясь на дюка Сутерландского, как,
сходя в Коусе с парохода, когда матросы выстроились, чтоб проводить его,
Гарибальди пошел было, поклонившись, но вдруг остановился, подошел к
матросам и каждому подал руку, вместо того чтоб подать на водку.
В Коус я приехал часов в девять вечера, узнал, что Брук Гауз очень не
близок, заказал на другое утро коляску и пошел по взморью. Это был первый
теплый вечер 1864. Море совершенно покойное, лениво шаля, колыхалось;
кой-где сверкал, исчезая, фосфорический свет; я с наслаждением вдыхал
влажно-йодистый запах морских испарений, который люблю, как запах сена;
издали раздавалась бальная музыка из какого-то клуба или казино, все было
светло и празднично.
Зато на другой день, когда я часов в шесть утра отворил окно, Англия
напомнила о себе: вместо моря и неба, земли и дали, была одна сплошная масса
неровного серого цвета, из которой лился частый, мелкий дождь, с той
британской настойчивостью, которая вперед говорит: "Если ты думаешь, что я
перестану, ты ошибаешься, я не перестану". В семь часов поехал я под этой
душей в Брук Гауз.
Не желая долго толковать с тугой на пониман
писан), и еще раз очень, очень жалею, что вас здесь не было с нами 17
апреля. (237)
I. В БРУК ГАУЗЕ
Третьего апреля к вечеру Гарибальди приехал в Соутамтон. Мне хотелось
видеть его прежде, чем его завертят, опутают, утомят.
Хотелось мне этого по-многому: во-первых, просто потому, что я его
люблю и не видал около десяти лет. С 1848 я следил шаг за шагом за его
великой карьерой; он уже был для меня в 1854 году лицо, взятое целиком из
Корнелия Непота или Плутарха... 343. С тех пор он перерос половину их,
сделался "невенчанным царем" народов, их упованием, их живой легендой, их
святым человеком и это от Украины и Сербии до Андалузии и Шотландии, от
Южной Америки до Северных Штатов. С тех пор он с горстью людей победил
армию, освободил целую страну и был отпущен из нее, как отпускают ямщика,
когда он довез до станции. С тех пор он был обманут и побит, и так, как
ничего не выиграл победой, не только ничего не проиграл поражением, но
удвоил им свою народную силу. Рана, нанесенная ему своими, кровью спаяла его
с народом. К величию героя прибавился венец мученика. Мне хотелось видеть,
тот ли же это добродушный моряк, приведший "Common Wealth" из Бостона в
Indian Docks, мечтавший о пловучей эмиграции, носящейся по океану 344, и
угощавший меня ниццким белетом, привезенным из Америки.
Хотелось мне, во-вторых, поговорить с ним о здешних интригах и
нелепостях, о добрых людях, строивших одной рукой пьедестал ему и другой
привязывавших " Маццини к позорному столбу. Хотелось ему рассказать об охоте
по Стансфильду и о тех нищих разумом либералах, которые вторили лаю
готических свор, не понимая, что те имели по крайней мере цель - сковырнуть
на Стансфильде пегое и бесхарактерное министерство и заменить его своей
подагрой, своей ветошью и своим линялым тряпьем с гербами.
...В Соутамтоне я Гарибальди не застал. Он только что уехал на остров
Байт. На улицах были видны остатки торжества: знамена, группы народа, бездна
иностранцев... (238)
Не останавливаясь в Соутамтоне, я отправился в Коус. На пароходе, в
отелях все говорило о Гарибальди, о его приеме. Рассказывали отдельные
анекдоты, как он вышел на палубу, опираясь на дюка Сутерландского, как,
сходя в Коусе с парохода, когда матросы выстроились, чтоб проводить его,
Гарибальди пошел было, поклонившись, но вдруг остановился, подошел к
матросам и каждому подал руку, вместо того чтоб подать на водку.
В Коус я приехал часов в девять вечера, узнал, что Брук Гауз очень не
близок, заказал на другое утро коляску и пошел по взморью. Это был первый
теплый вечер 1864. Море совершенно покойное, лениво шаля, колыхалось;
кой-где сверкал, исчезая, фосфорический свет; я с наслаждением вдыхал
влажно-йодистый запах морских испарений, который люблю, как запах сена;
издали раздавалась бальная музыка из какого-то клуба или казино, все было
светло и празднично.
Зато на другой день, когда я часов в шесть утра отворил окно, Англия
напомнила о себе: вместо моря и неба, земли и дали, была одна сплошная масса
неровного серого цвета, из которой лился частый, мелкий дождь, с той
британской настойчивостью, которая вперед говорит: "Если ты думаешь, что я
перестану, ты ошибаешься, я не перестану". В семь часов поехал я под этой
душей в Брук Гауз.
Не желая долго толковать с тугой на пониман