крошечные, но
зато какое количество и какая у них честность!
Пролог. Трубы. Является идол масс, единственная, великая, народная
личность нашего века, выработавшаяся с 1848 года, является во всех лучах
славы. Все склоняется перед ней, все ее празднуют, это - воочью
совершающееся hero-worship 338 Карлейля. Пушечные выстрелы, колокольный
звон, вымпела на кораблях - и только потому нет музыки, что гость Англии
приехал в воскресенье, а воскресенье здесь постный день... Лондон ждет
приезжего часов семь на ногах, овации растут с каждым днем; появление
человека в красной рубашке на улице делает взрыв восторга, толпы провожают
его ночью, в час, из оперы, толпы встречают его утром, в семь часов, перед
Стаффорд Гаузом. Работники и дюки 339, швеи и лорды, банкиры и high church
340, феодальная развалина Дерби и осколок февральской революции -
республиканец 1848 года, старший сын королевы Виктории и босой sweeper 341,
родившийся без родителей, ищут наперерыв его руки, взгляда, слова.
Шотландия, Ньюкестль-он-Тейн, Глазгов, Манчестер трепещут от ожидания - а он
исчезает в непроницаемом тумане, в синеве океана.
Как тень Гамлетова отца, гость попал на какую-то министерскую дощечку и
исчез. Где он? Сейчас был тут и тут, а теперь нет... Остается одна точка,
какой-то парус, готовый отплыть. (236)
Народ английский одурачен. "Великий, глупый народ", - как сказал о нем
поэт. Добрый, сильный, упорный, но тяжелый, неповоротливый, нерасторопный
Джон Буль, и жаль его, и смешно! Бык с львиными замашками - только что было
тряхнул гривой и порасправился, чтоб встретить гостя так, как он никогда не
встречал ни одного ни на службе состоящего, ни отрешенного от должности
монарха, а у него его и отняли. Лев-бык бьет двойным копытом, царапает
землю, сердится... но сторожа знают хитрости замков и засовов свободы,
которыми он заперт, болтают ему какой-то вздор и держат ключ в- кармане... а
точка исчезает в океане.
Бедный лев-бык, ступай на свой hard labour 342 тащи плуг, подымай
молот. Разве три министра, один не министр, один дюк, один профессор
хирургии и один лорд пиетизма не засвидетельствовали всенародно в камере
пэров и в низшей камере, в журналах и гостиных, что здоровый человек,
которого ты видел вчера, болен, и болен так, что его надобно послать на яхте
вдоль Атлантического океана и поперек Средиземного моря?.. "Кому же ты
больше веришь: моему ослу или мне?" - говорил обиженный мельник, в старой
басне, скептическому другу своему, который сомневался, слыша рев, что осла
нет дома...
Или разве они не друзья народа? Больше, чем друзья - они его опекуны,
его отцы с матерью...
...Газеты подробно рассказали о пирах и яствах, речах и мечах, адресах
и кантатах, Чизвике и Гильдголле. Балет и декорации, пантомимы и арлекины
этого "сновидения в весеннюю ночь" описаны довольно. Я не намерен вступать с
ними в соревнование, а просто хочу передать из моего небольшого
фотографического снаряда несколько картинок, взятых с того скромного угла,
из которого я смотрел. В них, как всегда бывает в фотографиях, захватилось и
осталось много случайного, неловкие складки, неловкие позы, слишком
выступившие мелочи, рядом с нерукотворенными чертами событий и
неподслащенными чертами лиц...
Рассказ этот дарю я вам, отсутствующие дети (отчасти он для
зато какое количество и какая у них честность!
Пролог. Трубы. Является идол масс, единственная, великая, народная
личность нашего века, выработавшаяся с 1848 года, является во всех лучах
славы. Все склоняется перед ней, все ее празднуют, это - воочью
совершающееся hero-worship 338 Карлейля. Пушечные выстрелы, колокольный
звон, вымпела на кораблях - и только потому нет музыки, что гость Англии
приехал в воскресенье, а воскресенье здесь постный день... Лондон ждет
приезжего часов семь на ногах, овации растут с каждым днем; появление
человека в красной рубашке на улице делает взрыв восторга, толпы провожают
его ночью, в час, из оперы, толпы встречают его утром, в семь часов, перед
Стаффорд Гаузом. Работники и дюки 339, швеи и лорды, банкиры и high church
340, феодальная развалина Дерби и осколок февральской революции -
республиканец 1848 года, старший сын королевы Виктории и босой sweeper 341,
родившийся без родителей, ищут наперерыв его руки, взгляда, слова.
Шотландия, Ньюкестль-он-Тейн, Глазгов, Манчестер трепещут от ожидания - а он
исчезает в непроницаемом тумане, в синеве океана.
Как тень Гамлетова отца, гость попал на какую-то министерскую дощечку и
исчез. Где он? Сейчас был тут и тут, а теперь нет... Остается одна точка,
какой-то парус, готовый отплыть. (236)
Народ английский одурачен. "Великий, глупый народ", - как сказал о нем
поэт. Добрый, сильный, упорный, но тяжелый, неповоротливый, нерасторопный
Джон Буль, и жаль его, и смешно! Бык с львиными замашками - только что было
тряхнул гривой и порасправился, чтоб встретить гостя так, как он никогда не
встречал ни одного ни на службе состоящего, ни отрешенного от должности
монарха, а у него его и отняли. Лев-бык бьет двойным копытом, царапает
землю, сердится... но сторожа знают хитрости замков и засовов свободы,
которыми он заперт, болтают ему какой-то вздор и держат ключ в- кармане... а
точка исчезает в океане.
Бедный лев-бык, ступай на свой hard labour 342 тащи плуг, подымай
молот. Разве три министра, один не министр, один дюк, один профессор
хирургии и один лорд пиетизма не засвидетельствовали всенародно в камере
пэров и в низшей камере, в журналах и гостиных, что здоровый человек,
которого ты видел вчера, болен, и болен так, что его надобно послать на яхте
вдоль Атлантического океана и поперек Средиземного моря?.. "Кому же ты
больше веришь: моему ослу или мне?" - говорил обиженный мельник, в старой
басне, скептическому другу своему, который сомневался, слыша рев, что осла
нет дома...
Или разве они не друзья народа? Больше, чем друзья - они его опекуны,
его отцы с матерью...
...Газеты подробно рассказали о пирах и яствах, речах и мечах, адресах
и кантатах, Чизвике и Гильдголле. Балет и декорации, пантомимы и арлекины
этого "сновидения в весеннюю ночь" описаны довольно. Я не намерен вступать с
ними в соревнование, а просто хочу передать из моего небольшого
фотографического снаряда несколько картинок, взятых с того скромного угла,
из которого я смотрел. В них, как всегда бывает в фотографиях, захватилось и
осталось много случайного, неловкие складки, неловкие позы, слишком
выступившие мелочи, рядом с нерукотворенными чертами событий и
неподслащенными чертами лиц...
Рассказ этот дарю я вам, отсутствующие дети (отчасти он для