о знать, какого мы хотим и
возможно ли его осуществление. Возможностей много впереди, народы буржуазные
могут взять совсем иной полет; народы самые поэтические - сделаться
лавочниками. Мало ли возможностей гибнет, стремлений авортирует 335,
развитии отклоняется. Что может быть очевиднее, осязаемее тех, - не только
возможностей, - а начал личной жизни, мысли, энергии, которые умирают в
каждом ребенке. Заметьте, что и эта ранняя смерть детей тоже не имеет в себе
ничего неминуемого; жизнь девяти десятых наверное могла бы сохраниться, если
б доктора знали медицину и медицина была бы в самом деле науней. На это
влияние человека и науки мы обращаем особенное внимание, оно чрезвычайно
важно.
Заметьте еще посягательство обезьян (например, шимпанзе) на дальнейшее
умственное развитие. Оно видно в их беспокойно озабоченном взгляде, в
тоскливо грустном присматривании ко всему, что делается, в недоверчивой и
суетливой тревожности и любопытстве, которое, с другой стороны, не дает
мысли сосредоточиться и постоянно ее рассеивает. Ряды и ряды поколений вновь
и вновь стремятся к какому-то разумению, заменяются новыми, и эти стремятся,
не достигая его, умирают, - и так прошли десятки тысяч лет, и пройдут еще
десятки.
Люди имеют большой шаг перед обезьянами; их стремления не пропадают
бесследно, они облекаются словом, (234) воплощаются в образ, остаются в
предании и передаются из века в век. Каждый человек опирается на страшное
генеалогическое дерево, которого корни чуть ли не идут до Адамова рая; за
нами, как за прибрежной волной, чувствуется напор целого океана - всемирной
истории; мысль всех веков на сию минуту в нашем мозгу и нет ее "разве него",
а с нею мы можем быть властью.
Крайности ни в ком нет, но всякий может быть незаменимой
действительностью; перед каждым открытые двери. Есть что сказать человеку -
пусть говорит, слушать его будут; мучит его душу убеждение - пусть
проповедует. Люди не так покорны, как стихии, но мы всегда имеем дело с
современной массой, ни она не самобытна, ни мы не независимы от общего фонда
картины, от одинаких предшествовавших влияний, связь общая есть. Теперь вы
понимаете, от кого и кого зависит будущность людей, народов?
- От кого?
- Как от кого?.. да от на с с вами, например. Как же после этого нам
сложить руки!
. CAMICIA ROSSA 336
Шекспиров день превратился в день Гарибальди. Сближение это вытянуто за
волосы историей, такие натяжки удаются ей одной.
Народ, собравшись на Примроз-Гиль, чтоб посадить дерево в память
threecentenary 337, остался там, чтоб поговорить о скоропостижном отъезде
Гарибальди. Полиция разогнала народ. Пятьдесят тысяч человек (по
полицейскому рапорту) послушались тридцати полицейских и, из глубокого
уважения к законности, вполовину сгубили ве(235)ликое право сходов под
чистым небом и во всяком случав поддержали беззаконное вмешательство власти.
...Действительно, какая-то шекспировская фантазия пронеслась перед
нашими глазами на сером фонде Англии с чисто шекспировской близостью
великого и отвратительного, раздирающего душу и скрипящего по тарелке.
Святая простота человека, наивная простота масс и тайные скопы за стеной,
интриги, ложь. Знакомые тени мелькают в других образах - от Гамлета до
короля Лира, от Гонериль и Корделий до честного Яго. Яго - все
возможно ли его осуществление. Возможностей много впереди, народы буржуазные
могут взять совсем иной полет; народы самые поэтические - сделаться
лавочниками. Мало ли возможностей гибнет, стремлений авортирует 335,
развитии отклоняется. Что может быть очевиднее, осязаемее тех, - не только
возможностей, - а начал личной жизни, мысли, энергии, которые умирают в
каждом ребенке. Заметьте, что и эта ранняя смерть детей тоже не имеет в себе
ничего неминуемого; жизнь девяти десятых наверное могла бы сохраниться, если
б доктора знали медицину и медицина была бы в самом деле науней. На это
влияние человека и науки мы обращаем особенное внимание, оно чрезвычайно
важно.
Заметьте еще посягательство обезьян (например, шимпанзе) на дальнейшее
умственное развитие. Оно видно в их беспокойно озабоченном взгляде, в
тоскливо грустном присматривании ко всему, что делается, в недоверчивой и
суетливой тревожности и любопытстве, которое, с другой стороны, не дает
мысли сосредоточиться и постоянно ее рассеивает. Ряды и ряды поколений вновь
и вновь стремятся к какому-то разумению, заменяются новыми, и эти стремятся,
не достигая его, умирают, - и так прошли десятки тысяч лет, и пройдут еще
десятки.
Люди имеют большой шаг перед обезьянами; их стремления не пропадают
бесследно, они облекаются словом, (234) воплощаются в образ, остаются в
предании и передаются из века в век. Каждый человек опирается на страшное
генеалогическое дерево, которого корни чуть ли не идут до Адамова рая; за
нами, как за прибрежной волной, чувствуется напор целого океана - всемирной
истории; мысль всех веков на сию минуту в нашем мозгу и нет ее "разве него",
а с нею мы можем быть властью.
Крайности ни в ком нет, но всякий может быть незаменимой
действительностью; перед каждым открытые двери. Есть что сказать человеку -
пусть говорит, слушать его будут; мучит его душу убеждение - пусть
проповедует. Люди не так покорны, как стихии, но мы всегда имеем дело с
современной массой, ни она не самобытна, ни мы не независимы от общего фонда
картины, от одинаких предшествовавших влияний, связь общая есть. Теперь вы
понимаете, от кого и кого зависит будущность людей, народов?
- От кого?
- Как от кого?.. да от на с с вами, например. Как же после этого нам
сложить руки!
. CAMICIA ROSSA 336
Шекспиров день превратился в день Гарибальди. Сближение это вытянуто за
волосы историей, такие натяжки удаются ей одной.
Народ, собравшись на Примроз-Гиль, чтоб посадить дерево в память
threecentenary 337, остался там, чтоб поговорить о скоропостижном отъезде
Гарибальди. Полиция разогнала народ. Пятьдесят тысяч человек (по
полицейскому рапорту) послушались тридцати полицейских и, из глубокого
уважения к законности, вполовину сгубили ве(235)ликое право сходов под
чистым небом и во всяком случав поддержали беззаконное вмешательство власти.
...Действительно, какая-то шекспировская фантазия пронеслась перед
нашими глазами на сером фонде Англии с чисто шекспировской близостью
великого и отвратительного, раздирающего душу и скрипящего по тарелке.
Святая простота человека, наивная простота масс и тайные скопы за стеной,
интриги, ложь. Знакомые тени мелькают в других образах - от Гамлета до
короля Лира, от Гонериль и Корделий до честного Яго. Яго - все