чились и исчезли. Греки - люди и боги, были
проще. Греки верили вздору, играли в мраморные куклы из детской
артистической потребности, а мы из процентов, из барышей поддерживаем
иезуитов и old shop 309, в обуздание народа и обеспечение эксплуатации его.
Какая же логика тут возьмет? (208)
Это приводит нас к вопросу не о том, прав или не прав Р. Оуэн, а о том,
совместны ли вообще разумное сознание и нравственная независимость с
государственным бытом.
История свидетельствует, что общества постоянно достигают разумной
аутономии, но свидетельствуют также, что они остаются в нравственной неволе.
Разрешимы эти вопросы или нет, сказать трудно; их не решишь сплеча, особенно
одной любовью к людям и другими теплыми и благородными чувствами.
Во всех сферах жизни мы наталкиваемся на неразрешимые антиномии, на эти
асимптоты, вечно, стремящиеся к своим гиперболам, никогда не совпадая с
ними. Это крайние грани, между которыми колеблется жизнь, движется и
утекает, касаясь то того берега, то другого.
Появление людей, протестующих против общественной неволи и неволи
совести, - не новость; они являлись обличителями и пророками во всех
сколько-нибудь назревших цивилизациях, особенно когда они старели. Это
высший предел, перехватывающая личность, явление исключительное и редкое,
как гений, как красота, как необыкновенный голос. Опыт не доказывает, чтоб
их утопии были осуществляемы.
У нас перед глазами страшный пример. С тех пор, как род человеческий
запомнит себя, не встречалось никогда такого стечения счастливых
обстоятельств для разумного и свободного развития государственного, как в
Северной Америке; все мешающее на истощенной исторической почве или на почве
вовсе невозделанной - отсутствовало. Учение великих мыслителей и
революционеров XVIII века - без французской военщины; английский common law
- без каст, легли в основу их государственного быта. Чего же больше? Все, о
чем мечтала старая Европа: республика, демократия, федерация, самозаконность
каждого клочка и - едва связывающий общий правительственный пояс с слабым
узлом в середине.
Что же вышло из всего этого?
Общество, большинство захватило диктаторскую и полицейскую власть; сам
народ исполняет должность Николая Павловича, III отделения и палача; народ,
объявивший восемьдесят лет тому назад "права человека", распадается из-за
"права сечь". Преследования и гонения в Южных штатах, поставивших на своем
знамени (209) слово Рабство, так, как некогда Николай ставил на своем слово
Самодержавие, - за образ мыслей и слова, не уступают в гнусности тому, что
делал неаполитанский король и венский император.
В Северных штатах "рабство" не возведено в догмат религии; но каков
уровень образования и свободы совести в стране, бросающей счетную книгу
только для того, чтоб заниматься вертящимися столами, постукивающими духами,
в стране, хранящей всю нетерпимость пуритан и квекеров!
В формах более мягких мы то же встречаем в Англии и в Швеции. Чем
страна свободнее от правительственного вмешательства, чем больше признаны ее
права на слово, на независимость совести - тем нетерпимее делается толпа,
общественное мнение становится застенком; ваш сосед, ваш мясник, ваш
портной, семья, клуб, приход держат вас под надзором и исправляют должность
квартального. Неужели только народ, не способный к внутренней св
проще. Греки верили вздору, играли в мраморные куклы из детской
артистической потребности, а мы из процентов, из барышей поддерживаем
иезуитов и old shop 309, в обуздание народа и обеспечение эксплуатации его.
Какая же логика тут возьмет? (208)
Это приводит нас к вопросу не о том, прав или не прав Р. Оуэн, а о том,
совместны ли вообще разумное сознание и нравственная независимость с
государственным бытом.
История свидетельствует, что общества постоянно достигают разумной
аутономии, но свидетельствуют также, что они остаются в нравственной неволе.
Разрешимы эти вопросы или нет, сказать трудно; их не решишь сплеча, особенно
одной любовью к людям и другими теплыми и благородными чувствами.
Во всех сферах жизни мы наталкиваемся на неразрешимые антиномии, на эти
асимптоты, вечно, стремящиеся к своим гиперболам, никогда не совпадая с
ними. Это крайние грани, между которыми колеблется жизнь, движется и
утекает, касаясь то того берега, то другого.
Появление людей, протестующих против общественной неволи и неволи
совести, - не новость; они являлись обличителями и пророками во всех
сколько-нибудь назревших цивилизациях, особенно когда они старели. Это
высший предел, перехватывающая личность, явление исключительное и редкое,
как гений, как красота, как необыкновенный голос. Опыт не доказывает, чтоб
их утопии были осуществляемы.
У нас перед глазами страшный пример. С тех пор, как род человеческий
запомнит себя, не встречалось никогда такого стечения счастливых
обстоятельств для разумного и свободного развития государственного, как в
Северной Америке; все мешающее на истощенной исторической почве или на почве
вовсе невозделанной - отсутствовало. Учение великих мыслителей и
революционеров XVIII века - без французской военщины; английский common law
- без каст, легли в основу их государственного быта. Чего же больше? Все, о
чем мечтала старая Европа: республика, демократия, федерация, самозаконность
каждого клочка и - едва связывающий общий правительственный пояс с слабым
узлом в середине.
Что же вышло из всего этого?
Общество, большинство захватило диктаторскую и полицейскую власть; сам
народ исполняет должность Николая Павловича, III отделения и палача; народ,
объявивший восемьдесят лет тому назад "права человека", распадается из-за
"права сечь". Преследования и гонения в Южных штатах, поставивших на своем
знамени (209) слово Рабство, так, как некогда Николай ставил на своем слово
Самодержавие, - за образ мыслей и слова, не уступают в гнусности тому, что
делал неаполитанский король и венский император.
В Северных штатах "рабство" не возведено в догмат религии; но каков
уровень образования и свободы совести в стране, бросающей счетную книгу
только для того, чтоб заниматься вертящимися столами, постукивающими духами,
в стране, хранящей всю нетерпимость пуритан и квекеров!
В формах более мягких мы то же встречаем в Англии и в Швеции. Чем
страна свободнее от правительственного вмешательства, чем больше признаны ее
права на слово, на независимость совести - тем нетерпимее делается толпа,
общественное мнение становится застенком; ваш сосед, ваш мясник, ваш
портной, семья, клуб, приход держат вас под надзором и исправляют должность
квартального. Неужели только народ, не способный к внутренней св