ольше, были практически оправданы. Им только недоставало пониманья со
стороны слушавших его.
- Это дело времени, когда-нибудь люди поймут.
- Я не знаю.
- Нельзя же думать, чтоб люди никогда не дошли до пониманья своих
собственных выгод.
Однако до сих пор было так; этот недостаток пониманья восполнялся
церковью и государством, то есть двумя главнейшими препятствиями к
дальнейшему развитию. Это логический круг, из которого очень трудно выйти.
Оуэн воображал, что достаточно людям указать на отжившую нелепость их, чтоб
люди освободились, - и ошибся. Нелепость их, особенно церкви, очевидна; но
это им нисколько не мешает. Несокрушимая твердость их осно(213)вана не на
разуме, а на недостатке его, и потому они почти так же мало зависят от
критики, как горы, леса, скалы. История развивалась нелепостями; люди
постоянно стремились за бреднями, - а достигали очень действительных
последствий. Наяву сонные, они шли за радугой, искали то рай на небе, то
небо на земле, а по дороге пели свои вечные песни, украшали храмы своими
вечными изваяниями, построили Рим и Афины, Париж и Лондон. Одно сновидение
уступает другому; сон становится иногда тоньше, но никогда не проходит. Люди
принимают все, верят во все, покоряются всему и многим готовы жертвовать; но
они с ужасом отпрядывают, когда между двумя религиями в раскрытую щель, в
которую проходит дневной свет, дунет на них свежий ветер разума и критики.
Если б, например, Р. Оуэн хотел исправить англиканскую церковь, ему так же
бы удалось, как унитариям, квекерам и не знаю кому. Перестроивать церковь,
ставить алтарь за перегородку или без перегородки, вынести образа или
принесть их еще больше, - это все можно, и тысячи пойдут за реформатором; но
Оуэн хотел вести вон из церкви, - тут sta, viator! 311 тут рубеж. До границы
легко идти, труднейшее во всякой стране - это перейти ее; особенно, когда
сам народ со стороны таможни.
Во всю тысячу и одну ночь истории, как только накапливалось немного
образования, попытки эти были; несколько человек просыпались, протестовали
против спящих, заявляли, что они наяву, но других добудиться не могли.
Появление их доказывает, без малейшего сомнения, возможность человека
развиваться до разумного пониманья. Но этим не разрешается наш вопрос, может
ли это исключительное развитие сделаться общим? Наведение, которое нам дает
прошедшее, не в пользу положительного решения. Разве будущее пойдет иначе,
приведет иные силы, иные элементы, которых мы не знаем и которые перевернут,
по плюсу или минусу, судьбы человечества или значительной части его.
Открытие Америки равняется геологическому перевороту; железные дороги,
электрический телеграф изменили все человеческие отношения. То, чего мы не
знаем, мы не имеем права вводить в наш расчет; но, принимая все лучшие
шансы, мы все же не предвидим, чтоб люди скоро почувствовали
потреб(214)ность здравого смысла. Развитие мозга требует своего времени. В
природе нет торопливости; она могла тысячи и тысячи лет лежать в каменном
обмороке и другие тысячи чирикать птицами, рыскать зверями по лесу или
плавать рыбой по морю Исторического бреда ей станет надолго, им же
превосходно продолжается пластичность природы, истощенной в других сферах.
Люди, которые поняли, что это сон, воображают, что проснуться легко,
сердятся на спя
стороны слушавших его.
- Это дело времени, когда-нибудь люди поймут.
- Я не знаю.
- Нельзя же думать, чтоб люди никогда не дошли до пониманья своих
собственных выгод.
Однако до сих пор было так; этот недостаток пониманья восполнялся
церковью и государством, то есть двумя главнейшими препятствиями к
дальнейшему развитию. Это логический круг, из которого очень трудно выйти.
Оуэн воображал, что достаточно людям указать на отжившую нелепость их, чтоб
люди освободились, - и ошибся. Нелепость их, особенно церкви, очевидна; но
это им нисколько не мешает. Несокрушимая твердость их осно(213)вана не на
разуме, а на недостатке его, и потому они почти так же мало зависят от
критики, как горы, леса, скалы. История развивалась нелепостями; люди
постоянно стремились за бреднями, - а достигали очень действительных
последствий. Наяву сонные, они шли за радугой, искали то рай на небе, то
небо на земле, а по дороге пели свои вечные песни, украшали храмы своими
вечными изваяниями, построили Рим и Афины, Париж и Лондон. Одно сновидение
уступает другому; сон становится иногда тоньше, но никогда не проходит. Люди
принимают все, верят во все, покоряются всему и многим готовы жертвовать; но
они с ужасом отпрядывают, когда между двумя религиями в раскрытую щель, в
которую проходит дневной свет, дунет на них свежий ветер разума и критики.
Если б, например, Р. Оуэн хотел исправить англиканскую церковь, ему так же
бы удалось, как унитариям, квекерам и не знаю кому. Перестроивать церковь,
ставить алтарь за перегородку или без перегородки, вынести образа или
принесть их еще больше, - это все можно, и тысячи пойдут за реформатором; но
Оуэн хотел вести вон из церкви, - тут sta, viator! 311 тут рубеж. До границы
легко идти, труднейшее во всякой стране - это перейти ее; особенно, когда
сам народ со стороны таможни.
Во всю тысячу и одну ночь истории, как только накапливалось немного
образования, попытки эти были; несколько человек просыпались, протестовали
против спящих, заявляли, что они наяву, но других добудиться не могли.
Появление их доказывает, без малейшего сомнения, возможность человека
развиваться до разумного пониманья. Но этим не разрешается наш вопрос, может
ли это исключительное развитие сделаться общим? Наведение, которое нам дает
прошедшее, не в пользу положительного решения. Разве будущее пойдет иначе,
приведет иные силы, иные элементы, которых мы не знаем и которые перевернут,
по плюсу или минусу, судьбы человечества или значительной части его.
Открытие Америки равняется геологическому перевороту; железные дороги,
электрический телеграф изменили все человеческие отношения. То, чего мы не
знаем, мы не имеем права вводить в наш расчет; но, принимая все лучшие
шансы, мы все же не предвидим, чтоб люди скоро почувствовали
потреб(214)ность здравого смысла. Развитие мозга требует своего времени. В
природе нет торопливости; она могла тысячи и тысячи лет лежать в каменном
обмороке и другие тысячи чирикать птицами, рыскать зверями по лесу или
плавать рыбой по морю Исторического бреда ей станет надолго, им же
превосходно продолжается пластичность природы, истощенной в других сферах.
Люди, которые поняли, что это сон, воображают, что проснуться легко,
сердятся на спя