красный,
заспанный, вспухнувший.
- Что случилось? - спрашиваю я его.
- Несчастье, ваше благородие, опоздал на корабль.
- Как опоздал?
Матрос бросился на колени и неестественно хныкал. Дело было исправимо.
Корабль пошел за углем в New-castle-upon-Tyne.
- Я тебя пошлю по железной дороге туда, - сказал я ему, - но если ты и
на этот раз опоздаешь, помни, что я ничего для тебя не сделаю, хоть умри с
голоду. А так как дорога в Newcastle стоит больше фунта, а я тебе не доверю
шиллинга, то я пошлю за знакомым и ему поручу продержать тебя всю ночь и
посадить в вагон. (180)
- Всю жизнь буду молить бога за ваше высокородие!
Знакомый, взявшийся за отправку, пришел ко мне с рапортом, что матроса
выпроводил.
Представьте же мое удивление, когда дня через три матрос явился с
каким-то поляком.
- Что это значит? - закричал я на него, в самом деле дрожа от
бешенства.
Но прежде, чем матрос открыл рот, его товарищ принялся его защищать на
ломаном русском языке, окружая слова какой-то атмосферой табаку, водки и
пива.
- Кто вы такой?
- Польский дворянин.
- В Польше все дворяне. Почему вы пришли ко мне с этим мошенником?
Дворянин расхорохорился. Я сухо заметил ему, что я с ним не знаком и
что его присутствие в моей комнате до того странно, что я могу его велеть
вывести, позвав полисмена.
Я посмотрел на матроса. В три дня аристократического общества с
дворянином его много воспитали. Он не плакал и пьяно-дерзко смотрел на меня.
- Оченно занемог, ваше благородие. Думал богу душу отдать, полегчало,
когда машина ушла.
- Где же это тебя схватило?
- На самой, то есть, железной дороге.
- Что ж не поехал с следующей машиной?
- Невдомек-с, да и так как языку не способен...
- Где билет?
- Да билета нет.
- Как нет?
- Уступил тут одному человечку.
- Ну, теперь ищи себе других человечков, только в одном будь уверен: я
тебе не помогу ни в каком случае.
- Однако, позвольте... - вступил в речь "вольный шляхтич".
- Милостивый государь, я не имею ничего вам сказать и не желаю ничего
слушать.
Ругая меня сквозь зубы, отправился он с своим Телемаком, вероятно, до
первого кабака.
Еще ступеньку вниз. (181)
Может, многие с недоумением спросят, какая же это еще ступенька вниз?..
а есть, и довольно большая - только тут уж темно, идите осторожно. Я не имею
pruderie 277 Ш, и мне автор поэмы, в которой Христос разговаривает
с маршалом Бюжо, показался еще забавнее после геройского pour un vol avec
effraction 278. Если он и украл что-нибудь из-под замка, зато подвергался
бог знает чему и потом работал несколько лет, может с ядром на ногах. Он
имел против себя не только того, которого обокрал, но все государство и
общество, церковь, войско, полицию, суд, всех честных людей, которым красть
не нужно, и всех бесчестных, но не уличенных по суду. Есть воры другого
рода, награждаемые правительством, отогреваемые начальством, благословляемые
церковью, защищаемые войском и не преследуемые полицией, потому что они сами
к ней принадлежат. Это люди, ворующие не платки, но разговоры, письма,
взгляды. Эмигранты-шпионы, - шпионы в квадрате... ими оканчивается порок и
разврат; дальше, как за Луцифером у Данта, ничего нет - там уж опять пойдет
вверх.
Французы - большие артисты этого дела. Они умеют ловко сочетать
образованные формы, горячие фразы, aplomb человека,
заспанный, вспухнувший.
- Что случилось? - спрашиваю я его.
- Несчастье, ваше благородие, опоздал на корабль.
- Как опоздал?
Матрос бросился на колени и неестественно хныкал. Дело было исправимо.
Корабль пошел за углем в New-castle-upon-Tyne.
- Я тебя пошлю по железной дороге туда, - сказал я ему, - но если ты и
на этот раз опоздаешь, помни, что я ничего для тебя не сделаю, хоть умри с
голоду. А так как дорога в Newcastle стоит больше фунта, а я тебе не доверю
шиллинга, то я пошлю за знакомым и ему поручу продержать тебя всю ночь и
посадить в вагон. (180)
- Всю жизнь буду молить бога за ваше высокородие!
Знакомый, взявшийся за отправку, пришел ко мне с рапортом, что матроса
выпроводил.
Представьте же мое удивление, когда дня через три матрос явился с
каким-то поляком.
- Что это значит? - закричал я на него, в самом деле дрожа от
бешенства.
Но прежде, чем матрос открыл рот, его товарищ принялся его защищать на
ломаном русском языке, окружая слова какой-то атмосферой табаку, водки и
пива.
- Кто вы такой?
- Польский дворянин.
- В Польше все дворяне. Почему вы пришли ко мне с этим мошенником?
Дворянин расхорохорился. Я сухо заметил ему, что я с ним не знаком и
что его присутствие в моей комнате до того странно, что я могу его велеть
вывести, позвав полисмена.
Я посмотрел на матроса. В три дня аристократического общества с
дворянином его много воспитали. Он не плакал и пьяно-дерзко смотрел на меня.
- Оченно занемог, ваше благородие. Думал богу душу отдать, полегчало,
когда машина ушла.
- Где же это тебя схватило?
- На самой, то есть, железной дороге.
- Что ж не поехал с следующей машиной?
- Невдомек-с, да и так как языку не способен...
- Где билет?
- Да билета нет.
- Как нет?
- Уступил тут одному человечку.
- Ну, теперь ищи себе других человечков, только в одном будь уверен: я
тебе не помогу ни в каком случае.
- Однако, позвольте... - вступил в речь "вольный шляхтич".
- Милостивый государь, я не имею ничего вам сказать и не желаю ничего
слушать.
Ругая меня сквозь зубы, отправился он с своим Телемаком, вероятно, до
первого кабака.
Еще ступеньку вниз. (181)
Может, многие с недоумением спросят, какая же это еще ступенька вниз?..
а есть, и довольно большая - только тут уж темно, идите осторожно. Я не имею
pruderie 277 Ш, и мне автор поэмы, в которой Христос разговаривает
с маршалом Бюжо, показался еще забавнее после геройского pour un vol avec
effraction 278. Если он и украл что-нибудь из-под замка, зато подвергался
бог знает чему и потом работал несколько лет, может с ядром на ногах. Он
имел против себя не только того, которого обокрал, но все государство и
общество, церковь, войско, полицию, суд, всех честных людей, которым красть
не нужно, и всех бесчестных, но не уличенных по суду. Есть воры другого
рода, награждаемые правительством, отогреваемые начальством, благословляемые
церковью, защищаемые войском и не преследуемые полицией, потому что они сами
к ней принадлежат. Это люди, ворующие не платки, но разговоры, письма,
взгляды. Эмигранты-шпионы, - шпионы в квадрате... ими оканчивается порок и
разврат; дальше, как за Луцифером у Данта, ничего нет - там уж опять пойдет
вверх.
Французы - большие артисты этого дела. Они умеют ловко сочетать
образованные формы, горячие фразы, aplomb человека,