которого совесть чиста и
point dhon-neur 279 раздражителен,с должностью шпиона. Заподозрите его, - он
вызовет вас на дуэль, он будет драться, и храбро драться.
"Записки" де ла Года, Шеню, Шнепфа - клад для изучения грязи, в которую
цивилизация завела своих блудных детей. Де ла Год наивно печатает, что он,
предавая своих друзей, должен был с ними хитрить так, "как хитрит охотник с
дичью".
Де ла Год - это Алкивиад шпионства.
Молодой человек с литературным образованием и радикальным образом
мыслей, он из провинции явился в Париж, бедный, как Ир, и просил работы в
редакции "Реформы". Ему дали какую-то работу, он ее сделал хорошо;
мало-помалу с ним сблизились. Он вступил (182) в политические круги, знал
многое из того, что делалось в республиканской партии, и продолжал работать
несколько лет, оставаясь в самых дружеских отношениях к сотрудникам.
Когда, после Февральской революции, Косидьер разобрал бумаги в
префектуре, он нашел, что де ла Год все время преправильно доносил полиции о
том, что делалось в редакции "Реформы". Косидьер позвал де ла Года к
Альберу, там ждали свидетели. Де ла Год явился, ничего не подозревая,
попробовал запираться, но потом, видя невозможность, признался, что письма к
префекту писал он. Возник вопрос, что с ним делать? Одни думали, и были
совершенно правы, застрелить его тут же, как собаку. Альбер восстал пуще
всех и не хотел, чтобы в его квартире убили человека. Косидьер предложил ему
заряженный пистолет с тем, чтоб он застрелился. Де ла Год отказался. Кто-то
спросил его, не хочет ли он яду? он и от яду отказался, а, отправляясь в
тюрьму, как благоразумный человек, спросил кружку пива, это факт, переданный
мне сопровождавшим его помощником мэра XII округа.
Когда реакция стала брагь верх, де ла Года выпустили из тюрьмы, он
уехал в Англию, но когда реакция еще окончательное восторжествовала, он
возвратился в Париж и совался вперед в театрах и других публичных собраниях,
как лев особой породы; вслед за тем издал он свои "Записки".
Шпионы постоянно трутся во всех эмиграциях - их узнают, открывают,
колотят, а они свое дело делают с полнейшим успехом. В Париже полиция знает
все лондонские тайны. День тайного приезда Делеклюза, потом Буашо во Францию
были так хорошо известны, что они были схвачены в Кале, лишь только вышли из
корабля. В коммунистическом процессе в Кельне читали документы и письма,
"купленные в Лондоне", как наивно признался в суде прусский комиссар
полиции.
В 1849 году я познакомился с изгнанным австрийским журналистом
Энглендером. Он был очень умен, очень колок и впоследствии помещал в
колачековских ярбухах ряд живых статей об историческом развитии социализма,
Энглендер этот попался в тюрьму в (183) Париже по делу, названному "Делом
корреспондентов". Ходили разные слухи об нем, наконец он сам явился в
Лондон. Здесь другой австрийский изгнанник, доктор Гефнер, очень уважаемый
своими, говорил, что Энглен-дер в Париже был на жалованье у префекта и что
его сажали в тюрьму за измену брачной верности французской полиции,
приревновавшей его к австрийскому посольству, у которого он тоже был на
жалованье. Энглендер жил разгульно, на это надобно много денег, одного
префекта, видно, не хватало.
Немецкая эмиграция потолковала, потолковала и позвала Энглендера к
ответу, Энглендер хотел отшутиться,
point dhon-neur 279 раздражителен,с должностью шпиона. Заподозрите его, - он
вызовет вас на дуэль, он будет драться, и храбро драться.
"Записки" де ла Года, Шеню, Шнепфа - клад для изучения грязи, в которую
цивилизация завела своих блудных детей. Де ла Год наивно печатает, что он,
предавая своих друзей, должен был с ними хитрить так, "как хитрит охотник с
дичью".
Де ла Год - это Алкивиад шпионства.
Молодой человек с литературным образованием и радикальным образом
мыслей, он из провинции явился в Париж, бедный, как Ир, и просил работы в
редакции "Реформы". Ему дали какую-то работу, он ее сделал хорошо;
мало-помалу с ним сблизились. Он вступил (182) в политические круги, знал
многое из того, что делалось в республиканской партии, и продолжал работать
несколько лет, оставаясь в самых дружеских отношениях к сотрудникам.
Когда, после Февральской революции, Косидьер разобрал бумаги в
префектуре, он нашел, что де ла Год все время преправильно доносил полиции о
том, что делалось в редакции "Реформы". Косидьер позвал де ла Года к
Альберу, там ждали свидетели. Де ла Год явился, ничего не подозревая,
попробовал запираться, но потом, видя невозможность, признался, что письма к
префекту писал он. Возник вопрос, что с ним делать? Одни думали, и были
совершенно правы, застрелить его тут же, как собаку. Альбер восстал пуще
всех и не хотел, чтобы в его квартире убили человека. Косидьер предложил ему
заряженный пистолет с тем, чтоб он застрелился. Де ла Год отказался. Кто-то
спросил его, не хочет ли он яду? он и от яду отказался, а, отправляясь в
тюрьму, как благоразумный человек, спросил кружку пива, это факт, переданный
мне сопровождавшим его помощником мэра XII округа.
Когда реакция стала брагь верх, де ла Года выпустили из тюрьмы, он
уехал в Англию, но когда реакция еще окончательное восторжествовала, он
возвратился в Париж и совался вперед в театрах и других публичных собраниях,
как лев особой породы; вслед за тем издал он свои "Записки".
Шпионы постоянно трутся во всех эмиграциях - их узнают, открывают,
колотят, а они свое дело делают с полнейшим успехом. В Париже полиция знает
все лондонские тайны. День тайного приезда Делеклюза, потом Буашо во Францию
были так хорошо известны, что они были схвачены в Кале, лишь только вышли из
корабля. В коммунистическом процессе в Кельне читали документы и письма,
"купленные в Лондоне", как наивно признался в суде прусский комиссар
полиции.
В 1849 году я познакомился с изгнанным австрийским журналистом
Энглендером. Он был очень умен, очень колок и впоследствии помещал в
колачековских ярбухах ряд живых статей об историческом развитии социализма,
Энглендер этот попался в тюрьму в (183) Париже по делу, названному "Делом
корреспондентов". Ходили разные слухи об нем, наконец он сам явился в
Лондон. Здесь другой австрийский изгнанник, доктор Гефнер, очень уважаемый
своими, говорил, что Энглен-дер в Париже был на жалованье у префекта и что
его сажали в тюрьму за измену брачной верности французской полиции,
приревновавшей его к австрийскому посольству, у которого он тоже был на
жалованье. Энглендер жил разгульно, на это надобно много денег, одного
префекта, видно, не хватало.
Немецкая эмиграция потолковала, потолковала и позвала Энглендера к
ответу, Энглендер хотел отшутиться,