стальные -
исключая двух-трех вожаков, раздирали друг друга на части с неутомимым
остервенением, не щадя ни семейных тайн, ни самых уголовных обвинений.
Вскоре после моего приезда в Лондон поехал я в Брейтон к Арнольду Руге.
Руге был коротко знаком московскому университетскому кругу сороковых годов -
он издавал знаменитые "Hallische Jahrbiicher", мы в них черпали философский
радикализм. Встретился я с ним в 1849 в Париже - на неостывшей еще,
вулканической почве. В те времена было не до изучения личностей. Он приезжал
одним из поверенных баденского инсуррекционного 169 правительства звать
Мерославского, не умевшего по-немецки начальствовать армией фрейшерлеров 170
и переговаривать с французским правительством, которое вовсе не хотело
признавать революционный Баден. С ним был К. Блинд. После 13 июня ему и мне
пришлось бежать из Франции. К. Блинд опоздал несколькими часами и был
посажен в Консьержри. С тех пор я не видал Руге до осени 1852.
В Брейтоне я нашел его брюзгливым стариком, озлобленным и злоречивым.
Оставленный прежними друзьями, забытый в Германии, без влияния на дела - и
перессорившийся с эмиграцией - Руге был поглощен сплетнями и пересудами. В
постоянной связи с ним были два-три бездарнейших газетных корреспондента,
грошовых фельетониста, этих мелких мародеров гласности, которых никогда не
видать во время сражения и всегда после, майских жуков политического и
литературного мира, ка(137)ждый вечер с наслаждением и усердием копающихся в
выброшенных остатках дня. С ними Руге составлял статейки, подзадоривал их,
давал им материал и сплетничал на несколько журналов в Германии и Америке.
Я обедал у него и провел весь вечер. В продолжение всего времени он
жаловался на эмигрантов и сплетничал на них.
- Вы не слыхали, - говорил он, - как идут дела нашего сорокапятилетнего
Вертера с баронессой? Говорят, что, открываясь ей в любви, хотел ее увлечь
химической перспективой гениального ребенка, который должен родиться от
аристократии и коммуниста? Барон, не охотник до физиологических опытов,
говорят, прогнал его в три шеи. Правда это?
- Как же вы можете верить таким нелепостям?
- Да я и в самом деле не очень верю. Живу здесь в захолустье и слышу
только о том, что делается в Лондоне, - от немцев, все они, а особенно
эмигранты - врут бог знает что, все между собой в ссоре, клевещут друг на
друга. Я думаю, это К распустил такой слух в знак благодарности за
то, что баронесса его выкупила из тюрьмы. Ведь он бы и сам за ней
поволочился, да воли-то нет. Жена не дает ему баловаться. "Ты, говорит, меня
от первого мужа отбил - так уже теперь довольно..."
Вот образчик философской беседы Арнольда Руге. Один раз он изменил
своему диапазону и стал с дружеским участием говорить о Бакунине, но на
полдороге спохватился и добавил:
- А, впрочем, в последнее время он как-то стал опускаться - бредил
каким-то революционным царизмом, панславизмом.
Я уехал от него с тяжелым сердцем и с твердым намерением никогда не
возвращаться.
Через год он читал в Лондоне несколько лекций о философском движении в
Германии. Лекции были плохи, берлински-английский акцент неприятно поражал
ухо, к тому же он все греческие и римские имена произносил на немецкий
манер, так что англичане не могли догадаться, кто эти Иофис 171, Юно 172...
На вторую лекцию (138) пришли десять человек, на
исключая двух-трех вожаков, раздирали друг друга на части с неутомимым
остервенением, не щадя ни семейных тайн, ни самых уголовных обвинений.
Вскоре после моего приезда в Лондон поехал я в Брейтон к Арнольду Руге.
Руге был коротко знаком московскому университетскому кругу сороковых годов -
он издавал знаменитые "Hallische Jahrbiicher", мы в них черпали философский
радикализм. Встретился я с ним в 1849 в Париже - на неостывшей еще,
вулканической почве. В те времена было не до изучения личностей. Он приезжал
одним из поверенных баденского инсуррекционного 169 правительства звать
Мерославского, не умевшего по-немецки начальствовать армией фрейшерлеров 170
и переговаривать с французским правительством, которое вовсе не хотело
признавать революционный Баден. С ним был К. Блинд. После 13 июня ему и мне
пришлось бежать из Франции. К. Блинд опоздал несколькими часами и был
посажен в Консьержри. С тех пор я не видал Руге до осени 1852.
В Брейтоне я нашел его брюзгливым стариком, озлобленным и злоречивым.
Оставленный прежними друзьями, забытый в Германии, без влияния на дела - и
перессорившийся с эмиграцией - Руге был поглощен сплетнями и пересудами. В
постоянной связи с ним были два-три бездарнейших газетных корреспондента,
грошовых фельетониста, этих мелких мародеров гласности, которых никогда не
видать во время сражения и всегда после, майских жуков политического и
литературного мира, ка(137)ждый вечер с наслаждением и усердием копающихся в
выброшенных остатках дня. С ними Руге составлял статейки, подзадоривал их,
давал им материал и сплетничал на несколько журналов в Германии и Америке.
Я обедал у него и провел весь вечер. В продолжение всего времени он
жаловался на эмигрантов и сплетничал на них.
- Вы не слыхали, - говорил он, - как идут дела нашего сорокапятилетнего
Вертера с баронессой? Говорят, что, открываясь ей в любви, хотел ее увлечь
химической перспективой гениального ребенка, который должен родиться от
аристократии и коммуниста? Барон, не охотник до физиологических опытов,
говорят, прогнал его в три шеи. Правда это?
- Как же вы можете верить таким нелепостям?
- Да я и в самом деле не очень верю. Живу здесь в захолустье и слышу
только о том, что делается в Лондоне, - от немцев, все они, а особенно
эмигранты - врут бог знает что, все между собой в ссоре, клевещут друг на
друга. Я думаю, это К распустил такой слух в знак благодарности за
то, что баронесса его выкупила из тюрьмы. Ведь он бы и сам за ней
поволочился, да воли-то нет. Жена не дает ему баловаться. "Ты, говорит, меня
от первого мужа отбил - так уже теперь довольно..."
Вот образчик философской беседы Арнольда Руге. Один раз он изменил
своему диапазону и стал с дружеским участием говорить о Бакунине, но на
полдороге спохватился и добавил:
- А, впрочем, в последнее время он как-то стал опускаться - бредил
каким-то революционным царизмом, панславизмом.
Я уехал от него с тяжелым сердцем и с твердым намерением никогда не
возвращаться.
Через год он читал в Лондоне несколько лекций о философском движении в
Германии. Лекции были плохи, берлински-английский акцент неприятно поражал
ухо, к тому же он все греческие и римские имена произносил на немецкий
манер, так что англичане не могли догадаться, кто эти Иофис 171, Юно 172...
На вторую лекцию (138) пришли десять человек, на