минут безусловной тишины, в которые каждый шорох слышен, каждое движение
замечено. Сандерс, один из начальников detective police 131, пошептался с
кем-то из своих и велел наблюдать за мной, то есть он очень просто указал на
меня пальцем какому-то детективу, и с той минуты он постоянно был вблизи. Я
не могу выразить моей благодарности за это начальническое распоряжение.
Уходил ли я на четверть часа, во время отдыха судей, в таверну выпить стакан
элю и, приходя, не находил места, полицейский кивал мне головой и
ука(102)зывал, где сесть. Останавливал ли меня в дверях другой полицейский,
тот давал ему знак, и полицейский пропускал. Наконец, я раз поставил шляпу
на окно, забыл об ней и напором массы был совершенно оттерт от него. Когда я
хватился, не было никакой возможности пройти; я приподнялся, чтоб взглянуть,
нет ли какой щели, но полицейский меня успокоил:
- Вы, верно, шляпу ищете, я ее прибрал. После этого не трудно понять,
почему его товарищ потчевал меня шотландским, рыженьким кавендишем.
Приятное знакомство с детективом послужило мне на пользу даже
впоследствии. Раз, взявши каких-то книг у Трюбнера, я сел в омнибус и забыл
их там, на дороге хватился, омнибус уехал. Отправился я в Сити на станцию
омнибусов, идет мой детектив; поклонился мне.
- Очень рад, вот научите-ка, как скорее достать книги.
- А как называется омнибус?
- Так-то.
- В котором часу?
- Сейчас.
- Это пустяки, пойдемте, - и через четверть часа книги были у меня.
Фицрой Келли прочел свой обвинительный акт с примесью желчи, сухой,
cassant; 132 Кембель прочел evidence, и присяжных увели.
Я подошел к лавке адвокатов и спросил знакомого solicitora, как он
думает?
- Плохо, - сказал он, - я почти уверен, что приговор присяжных будет
против него.
- Скверно. И неужели его...?
- Нет, не думаю, - перебил солиситор, - ну, а в депортацию попадет, все
будет зависеть от судей.
В зале был страшный шум, хохот, разговор, кашлянье. Какой-то алдермен
снял с себя свою золотую цепь и показывал ее дамам, толстая цепь ходила из
рук в руки. "Неужели ее никто не украдет?" - думал я. Часа через два
раздался колокольчик; взошел снова. Кембель, взошел Поллок, дряхлый, худой
старик, некогда адвокат королевы Шарлотты, и два другие собра(103)та-судьи.
Huissier возвестил им, что присяжные согласны.
- Введите присяжных! - сказал Кембель. Водворилась мертвая тишина, я
смотрел кругом, лица изменились, стали бледнее, серьезнее, глаза зажглись,
дамы дрожали. В этой тишине, при этой толпе обычный ритуал вопросов, присяги
был необыкновенно торжественен. Скрестив руки на груди, спокойно стоял
Бернар, несколько бледнее обыкновенного (во весь процесс он держал себя
превосходно).
Тихим, но внятным голосом спросил Кембель:
- Согласны ли присяжные, избрали ли они из среды своей старшего - и кто
он?
Они избрали какого-то небогатого портного из Сити.
Когда он присягнул и Кембель, вставши, сказал ему, что суд ждет решения
присяжных, сердце замерло, дыхание сперлось.
"...Перед богом и подсудимым на помосте... объявляем мы, что доктор
Симон Бернар, обвиняемый в участии аттентата 12 января, сделанного против
Наполеона, и в убийстве, - он усилил голос и громко прибавил: - not guilty!"
Несколько секунд молчанья, потом пробежал какой-то нестройный вздох, и
вслед за тем безумный крик, треск рукоплесканий, гром рад