ости... Дамы махали
платками, адвокаты вскочили на свои лавки, мужчины с раскрасневшимся лицом,
с слезами, струившимися на щеках, судорожно кричали: "Уре! Уре!". Прошли
минуты две, судьи, недовольные неуважением, велели huissiers-восстановить
тишину, две-три жалкие фигуры с палками махали, шевелили губами, шум не
переставал и не делался слабее. Кембель вышел, и товарищи его вышли. Никто
не обращал на это внимания, шум и крик продолжались. Присяжные
торжествовали.
Я подошел к эстраде, поздравил Бернара и хотел пожать ему руку, но, как
он ни наклонялся и я ни вытягивался, руки его я не достал. Вдруг два
адвоката, незнакомые, в мантиях и париках, говорят мне: "Постойте,
погодите", и, не ожидая ответа, схватывают меня и подсаживают, чтоб я мог
достать его руку.
Только что крик стал утихать, и вдруг какое-то море ударилось в стены и
ворвалось с глухим плеском во все окна и двери здания, это был крик на
лестнице (104) в сенях, он уходил, приближался и разливался все больше и
больше и, наконец, слился в общий гул, это был голос народа.
Кембель взошел и объявил, что Бернар по этому делу от суда освобожден,
и вышел с своими "братьями-судьями". Вышел и я. Это была одна из тех редких
минут, когда человек смотрит на толпу с любовью, когда ему легко с людьми...
Много грехов Англии будут отпущены ей и за этот вердикт, и за эту радость! Я
выплел вон, улица была запружена народом. Из бокового переулка выехал
угольщик, посмотрел на толпу народа и спросил:
- Кончилось?
- Да.
- Чем?
- Not guilty.
Угольщик положил вожжи, снял свою кожаную шапку с огромным козырьком
сзади, бросил ее вверх и неистовым голосом принялся кричать: "Уре! Уре!", и
толпа опять принялась кричать "Уре!"
В это время из дверей Old Bailey вышли под прикрытием полиции
присяжные. Народ их встретил с непокрытой головой и с бесконечными криками
одобрения. Дороги им не приходилось расчищать полицейским, толпа сама
расступилась - присяжные пошли в таверну на Флитстрит, народ пошел их
провожать, новые толпы по мере того, как они проходили, кричали им "ура" и
бросали шляпы вверх.
Это было часу в шестом, в семь часов в Манчестере, Ньюкестле, Ливерпуле
и проч. работники бегали по улицам с факелами, возвещая жителям -
освобождение Бернара. Весть эту сообщили по телеграфу их знакомые; с четырех
часов толпы стояли у телеграфических контор.
Вот как Англия отпраздновала новое торжество своей свободы!
После палмерстоновского поражения за Conspiracy Bill и неудачу дербитов
в деле Бернара, процессы, затеянные правительством против двух брошюр,
становились невозможными. Если б Бернар был обвинен, повешен или послан лет
на двадцать в депортацию и общественное мнение осталось бы равнодушным,
тогда было бы легко принести на заклание, для полноты (105) жертвы,
двух-трех Исааков книгопечатания. Французские агенты уже точили зубы на
другие брошюры и в том числе на "Письмо" Маццини.
Но Бернар был от суда освобожден, и это не все. Овация присяжным,
восторженный шум в Old Bailey, радость во всей Англии не предсказывали
успеха. Дело брошюр перенесли в Queens Bench.
Это был последний опыт обвинить подсудимых. Присяжные Old Bailey
казались ненадежными, жители Сити, строго держащиеся своих прав и несколько
оппозиционные по традиции, не внушали доверия, присяжные Queen
платками, адвокаты вскочили на свои лавки, мужчины с раскрасневшимся лицом,
с слезами, струившимися на щеках, судорожно кричали: "Уре! Уре!". Прошли
минуты две, судьи, недовольные неуважением, велели huissiers-восстановить
тишину, две-три жалкие фигуры с палками махали, шевелили губами, шум не
переставал и не делался слабее. Кембель вышел, и товарищи его вышли. Никто
не обращал на это внимания, шум и крик продолжались. Присяжные
торжествовали.
Я подошел к эстраде, поздравил Бернара и хотел пожать ему руку, но, как
он ни наклонялся и я ни вытягивался, руки его я не достал. Вдруг два
адвоката, незнакомые, в мантиях и париках, говорят мне: "Постойте,
погодите", и, не ожидая ответа, схватывают меня и подсаживают, чтоб я мог
достать его руку.
Только что крик стал утихать, и вдруг какое-то море ударилось в стены и
ворвалось с глухим плеском во все окна и двери здания, это был крик на
лестнице (104) в сенях, он уходил, приближался и разливался все больше и
больше и, наконец, слился в общий гул, это был голос народа.
Кембель взошел и объявил, что Бернар по этому делу от суда освобожден,
и вышел с своими "братьями-судьями". Вышел и я. Это была одна из тех редких
минут, когда человек смотрит на толпу с любовью, когда ему легко с людьми...
Много грехов Англии будут отпущены ей и за этот вердикт, и за эту радость! Я
выплел вон, улица была запружена народом. Из бокового переулка выехал
угольщик, посмотрел на толпу народа и спросил:
- Кончилось?
- Да.
- Чем?
- Not guilty.
Угольщик положил вожжи, снял свою кожаную шапку с огромным козырьком
сзади, бросил ее вверх и неистовым голосом принялся кричать: "Уре! Уре!", и
толпа опять принялась кричать "Уре!"
В это время из дверей Old Bailey вышли под прикрытием полиции
присяжные. Народ их встретил с непокрытой головой и с бесконечными криками
одобрения. Дороги им не приходилось расчищать полицейским, толпа сама
расступилась - присяжные пошли в таверну на Флитстрит, народ пошел их
провожать, новые толпы по мере того, как они проходили, кричали им "ура" и
бросали шляпы вверх.
Это было часу в шестом, в семь часов в Манчестере, Ньюкестле, Ливерпуле
и проч. работники бегали по улицам с факелами, возвещая жителям -
освобождение Бернара. Весть эту сообщили по телеграфу их знакомые; с четырех
часов толпы стояли у телеграфических контор.
Вот как Англия отпраздновала новое торжество своей свободы!
После палмерстоновского поражения за Conspiracy Bill и неудачу дербитов
в деле Бернара, процессы, затеянные правительством против двух брошюр,
становились невозможными. Если б Бернар был обвинен, повешен или послан лет
на двадцать в депортацию и общественное мнение осталось бы равнодушным,
тогда было бы легко принести на заклание, для полноты (105) жертвы,
двух-трех Исааков книгопечатания. Французские агенты уже точили зубы на
другие брошюры и в том числе на "Письмо" Маццини.
Но Бернар был от суда освобожден, и это не все. Овация присяжным,
восторженный шум в Old Bailey, радость во всей Англии не предсказывали
успеха. Дело брошюр перенесли в Queens Bench.
Это был последний опыт обвинить подсудимых. Присяжные Old Bailey
казались ненадежными, жители Сити, строго держащиеся своих прав и несколько
оппозиционные по традиции, не внушали доверия, присяжные Queen