дить Бернара за felony, за уголовное
преступление, дающее судье право, в случае обвинительного вердикта,
приговорить его к виселице. Это нельзя было так пропустить, сверх того
увеличивать виновность, пока виноватый под судом, совершенно противно
юридическому смыслу англичан.
Палмерстон в самых острых припадках страха, после аттентата 122 Орсини,
поймал безвреднейшую книжонку какого-то Адамса, рассуждавшего о том, когда
tyrannicide 123 позволено и когда нет, и отдал под суд ее издателя Трулова.
Вся независимая пресса с негодованием взглянула на эту континентальную
замашку. Преследование брошюры было совершенно бессмысленно, в Англии
тиранов нет, во Франции никто не узнал бы о брошюре, писанной на английском
языке, да и такие ли вещи печатаются в Англии ежедневно.
Дерби с своими привычками тори и скачек захотел нагнать, а если можно,
обскакать Палмерстона. Феликс Пиа написал от имени революционной коммуны
какой-то манифест, оправдывавший Орсини; никто не хотел издавать его;
польский изгнанник Тхоржевский поставил имя своей книжной лавки на послании
Пиа. Дерби велел схватить экземпляр и отдать под суд Тхоржевского.
Вся англо-саксонская кровь, в которой железо не было заменено золотом,
от этого нового оскорбления бросилась в голову, все органы - Шотландии,
Ирландии и, разумеется, Англии (кроме двух-трех журналов на содержании) -
приняли за преступное посягательство на свободу книгопечатания эти опыты
урезывания (97) слов и спрашивали, в полном ли рассудке поступает так
правительство, или оно сошло с ума?
При этом благоприятном настроении в пользу правительственных
преследований начался в Old Bailey процесс Бернара, это "юридическое
Ватерлоо" Англии, как мы сказали тогда в "Колоколе".
Процесс Бернара я проследил от доски до доски, я был все заседания в
Old Bailey (раз только часа два опоздал) и не раскаиваюсь в этом. Первый
процесс Бартелеми и процесс Бернара доказали мне очевидно, насколько Англия
совершеннолетнее Франции в юридическом отношении.
Чтоб обвинить Бернара, французское правительство и английское
министерство взяло колоссальные меры, процесс этот стоил обоим
правительствам до тридцати тысяч фунтов стерлингов, то есть до семисот
пятидесяти тысяч франков. Ватага французских агентов жила в Лондоне, ездила
в Париж и возвращалась для того, чтоб сказать одно слово, для того, чтоб
быть в готовности на случай надобности, семьи были выписаны, доктора
медицины, жокеи, начальники тюрем, женщины, дети... и все это жило в дорогих
гостиницах, получая фунт (двадцать пять франков) в день на содержание.
Цезарь был испуган. Карфагены были испуганы! И все-то это понял,
насупившись, неповоротливый англичанин - ив продолжение следствия
преследовал мальчиками, свистом и грязью на Гаймаркете и Ковентри
французских шпионов; английская полиция должна была не раз их спасать.
На этой ненависти к политическим шпионам и к бесцеремонному вторжению
их в Лондон основал Эдвин Джеме свою защиту. Что он делал с английскими
агентами, трудно себе вообразить. Я не знаю, какие средства нашел Scotland
Yard или французское правительство, чтоб вознаградить за пытку, которую
заставлял их выносить Э. Джеме.
Некто Рожерс свидетельствует, что Бернар в клубе на Лестер-сквере
говорил то-то и то-то о пр
преступление, дающее судье право, в случае обвинительного вердикта,
приговорить его к виселице. Это нельзя было так пропустить, сверх того
увеличивать виновность, пока виноватый под судом, совершенно противно
юридическому смыслу англичан.
Палмерстон в самых острых припадках страха, после аттентата 122 Орсини,
поймал безвреднейшую книжонку какого-то Адамса, рассуждавшего о том, когда
tyrannicide 123 позволено и когда нет, и отдал под суд ее издателя Трулова.
Вся независимая пресса с негодованием взглянула на эту континентальную
замашку. Преследование брошюры было совершенно бессмысленно, в Англии
тиранов нет, во Франции никто не узнал бы о брошюре, писанной на английском
языке, да и такие ли вещи печатаются в Англии ежедневно.
Дерби с своими привычками тори и скачек захотел нагнать, а если можно,
обскакать Палмерстона. Феликс Пиа написал от имени революционной коммуны
какой-то манифест, оправдывавший Орсини; никто не хотел издавать его;
польский изгнанник Тхоржевский поставил имя своей книжной лавки на послании
Пиа. Дерби велел схватить экземпляр и отдать под суд Тхоржевского.
Вся англо-саксонская кровь, в которой железо не было заменено золотом,
от этого нового оскорбления бросилась в голову, все органы - Шотландии,
Ирландии и, разумеется, Англии (кроме двух-трех журналов на содержании) -
приняли за преступное посягательство на свободу книгопечатания эти опыты
урезывания (97) слов и спрашивали, в полном ли рассудке поступает так
правительство, или оно сошло с ума?
При этом благоприятном настроении в пользу правительственных
преследований начался в Old Bailey процесс Бернара, это "юридическое
Ватерлоо" Англии, как мы сказали тогда в "Колоколе".
Процесс Бернара я проследил от доски до доски, я был все заседания в
Old Bailey (раз только часа два опоздал) и не раскаиваюсь в этом. Первый
процесс Бартелеми и процесс Бернара доказали мне очевидно, насколько Англия
совершеннолетнее Франции в юридическом отношении.
Чтоб обвинить Бернара, французское правительство и английское
министерство взяло колоссальные меры, процесс этот стоил обоим
правительствам до тридцати тысяч фунтов стерлингов, то есть до семисот
пятидесяти тысяч франков. Ватага французских агентов жила в Лондоне, ездила
в Париж и возвращалась для того, чтоб сказать одно слово, для того, чтоб
быть в готовности на случай надобности, семьи были выписаны, доктора
медицины, жокеи, начальники тюрем, женщины, дети... и все это жило в дорогих
гостиницах, получая фунт (двадцать пять франков) в день на содержание.
Цезарь был испуган. Карфагены были испуганы! И все-то это понял,
насупившись, неповоротливый англичанин - ив продолжение следствия
преследовал мальчиками, свистом и грязью на Гаймаркете и Ковентри
французских шпионов; английская полиция должна была не раз их спасать.
На этой ненависти к политическим шпионам и к бесцеремонному вторжению
их в Лондон основал Эдвин Джеме свою защиту. Что он делал с английскими
агентами, трудно себе вообразить. Я не знаю, какие средства нашел Scotland
Yard или французское правительство, чтоб вознаградить за пытку, которую
заставлял их выносить Э. Джеме.
Некто Рожерс свидетельствует, что Бернар в клубе на Лестер-сквере
говорил то-то и то-то о пр