онова закона. Палмерстон
был до того уверен в своем торжестве, что, улыбаясь, ждал счета голосов. Под
влиянием будущего митинга - часть Палмерстоновых клиентов вотировала против
него, и когда большинство, больше тридцати голосов, было со стороны
Милнер-Гибсона, он думал, что считавший обмолвился, переспросил, потребовал
речи, ничего не сказал, а растерянный произнес несколько бессвязных слов,
сопровождая их натянутой улыбкой, и потом опустился на стул, оглушаемый
враждебным рукоплесканием.
Митинг сделался невозможен; не было больше причины ехать из Манчестера,
Бристоля, Ныокестля-на-Тейне... Conspiracy Bill пал, и с ним Палмерстон с
своими товарищами.
Классически-велеречивое и чопорно-консервативное министерство Дерби, с
своими еврейскими мелодиями Дизраели и дипломатическими тонкостями времен
Кастелри, сменило их. (95)
В воскресенье, часу в третьем, я пошел с визитом я именно к г-же
Милнер-Гибсон; мне хотелось ее поздравить: она жила возле Гайд-парка. Афиши
были сняты, и носильщики ходили с печатными объявлениями на груди и спине,
что по случаю падения закона и министров митинга не будет. Тем не меньше,
пригласивши тысяч двести гостей, нельзя было ожидать, чтоб парк остался
пуст. Везде стояли густые группы народа, - ораторы, взгромоздившись на
стулья, на столы, говорили речи, и толпы были возбуждены больше
обыкновенного. Несколько полицейских ходили с девичьей скромностью, ватаги
мальчишек распевали во все горло: "Pop, goes the weasel!" 118 Вдруг кто-то,
указывая на поджарую фигуру француза с усиками, в потертой шляпе, закричал:
"A french spy!.." 119 В ту же минуту мальчишки бросились за ним.
Перепуганный шпион хотел дать стречка, но, брошенный на землю, он уже пошел
не пешком, его потащили волоком с торжеством и криком: "French spy, в
Серпентину его!", привели к берегу, помокнули его (это было в феврале),
вынули и положили на берег с хохотом и свистом. Мокрый, дрожащий француз
барахтался на песке, выкликая б парке: "Кабман! Кабман!" 120
Вот как повторилось через пятьдесят лет в Гайд-парке знаменитое
тургеневское "францюзя топим".
Этот пролог a la Prissnitz к бернаровскому процессу показал, как далеко
распространилось негодование. Народ английский был действительно рассержен
-и спас свою родину от пятна, которым conglomerated mediocrity 121 Ст. Милля
непременно опозорила бы ее.
Англия велика и сносна только при полнейшем сохранении своих прав и
свобод, не спетых в одно, одетых в средневековые платья и пуританские
кафтаны, но допустивших жизнь до гордой самобытности и незыблемой
юридической уверенности в законной почве.
То, что понял инстинктом народ английский, Дерби так же мало оценил,
как и Палмерстон. Забота Дерби состояла в том, чтоб успокоить капитал и
сделать всевозможные уступки для рассерженного союзника; ему (96) он хотел
доказать, что и без Conspiracy Bill он наделает чудеса. В излишнем рвении он
сделал две ошибки.
Министерство Палмерстона требовало подсудимости Бернара, обвиняя его в
misdemeanour, то есть в дурном поведении, в бездельничестве, словом в
преступлении, которое не влекло за собою большего наказания, как трехлетнее
тюремное заключение. А потому ни присяжные, ни адвокаты, ни публика не
приняли бы особенного участия в деле, и оно, вероятно, кончилось бы против
Бернара. Дерби потребовал су
был до того уверен в своем торжестве, что, улыбаясь, ждал счета голосов. Под
влиянием будущего митинга - часть Палмерстоновых клиентов вотировала против
него, и когда большинство, больше тридцати голосов, было со стороны
Милнер-Гибсона, он думал, что считавший обмолвился, переспросил, потребовал
речи, ничего не сказал, а растерянный произнес несколько бессвязных слов,
сопровождая их натянутой улыбкой, и потом опустился на стул, оглушаемый
враждебным рукоплесканием.
Митинг сделался невозможен; не было больше причины ехать из Манчестера,
Бристоля, Ныокестля-на-Тейне... Conspiracy Bill пал, и с ним Палмерстон с
своими товарищами.
Классически-велеречивое и чопорно-консервативное министерство Дерби, с
своими еврейскими мелодиями Дизраели и дипломатическими тонкостями времен
Кастелри, сменило их. (95)
В воскресенье, часу в третьем, я пошел с визитом я именно к г-же
Милнер-Гибсон; мне хотелось ее поздравить: она жила возле Гайд-парка. Афиши
были сняты, и носильщики ходили с печатными объявлениями на груди и спине,
что по случаю падения закона и министров митинга не будет. Тем не меньше,
пригласивши тысяч двести гостей, нельзя было ожидать, чтоб парк остался
пуст. Везде стояли густые группы народа, - ораторы, взгромоздившись на
стулья, на столы, говорили речи, и толпы были возбуждены больше
обыкновенного. Несколько полицейских ходили с девичьей скромностью, ватаги
мальчишек распевали во все горло: "Pop, goes the weasel!" 118 Вдруг кто-то,
указывая на поджарую фигуру француза с усиками, в потертой шляпе, закричал:
"A french spy!.." 119 В ту же минуту мальчишки бросились за ним.
Перепуганный шпион хотел дать стречка, но, брошенный на землю, он уже пошел
не пешком, его потащили волоком с торжеством и криком: "French spy, в
Серпентину его!", привели к берегу, помокнули его (это было в феврале),
вынули и положили на берег с хохотом и свистом. Мокрый, дрожащий француз
барахтался на песке, выкликая б парке: "Кабман! Кабман!" 120
Вот как повторилось через пятьдесят лет в Гайд-парке знаменитое
тургеневское "францюзя топим".
Этот пролог a la Prissnitz к бернаровскому процессу показал, как далеко
распространилось негодование. Народ английский был действительно рассержен
-и спас свою родину от пятна, которым conglomerated mediocrity 121 Ст. Милля
непременно опозорила бы ее.
Англия велика и сносна только при полнейшем сохранении своих прав и
свобод, не спетых в одно, одетых в средневековые платья и пуританские
кафтаны, но допустивших жизнь до гордой самобытности и незыблемой
юридической уверенности в законной почве.
То, что понял инстинктом народ английский, Дерби так же мало оценил,
как и Палмерстон. Забота Дерби состояла в том, чтоб успокоить капитал и
сделать всевозможные уступки для рассерженного союзника; ему (96) он хотел
доказать, что и без Conspiracy Bill он наделает чудеса. В излишнем рвении он
сделал две ошибки.
Министерство Палмерстона требовало подсудимости Бернара, обвиняя его в
misdemeanour, то есть в дурном поведении, в бездельничестве, словом в
преступлении, которое не влекло за собою большего наказания, как трехлетнее
тюремное заключение. А потому ни присяжные, ни адвокаты, ни публика не
приняли бы особенного участия в деле, и оно, вероятно, кончилось бы против
Бернара. Дерби потребовал су