ртелеми достал яд (новость, которую я уже слышал), - передал мне просьбу о
ссуде деньгами отъезжающего.
- С большим удовольствием. Теперь? - спросил я. - Я сейчас принесу.
- Нет, я ночую в Твикнеме и завтра утром еще увижусь с вами. Мне не
нужно вам говорить - вас просить, чтоб ни один человек...
Я улыбнулся.
Когда .я взошел опять в столовую, одна молодая девушка спросила меня:
"Верно, он говорил о Бартелеми?"
На другой день, часов в восемь утра, взошел Франсуа и сказал, что
какой-то француз, которого он прежде не видел, требует непременно меня
видеть.
Это был тот самый приятель Бартелеми, который хотел незаметно уехать. Я
набросил на себя пальто и вышел в сад, где он меня дожидался. Там я встретил
болезненного, ужасно исхудалого черноволосого француза (я после узнал, что
он годы сидел в Бель-Иле к потом a la lettre 113 умирал с голоду в Лондоне).
На нем был потертый пальто, на который бы никто не обратил внимания, но
дорожный картуз и большой дорожный шарф, обмотанный круг шеи, невольно
остановили бы на себе глаза в Москве, в Париже, в Неаполе.
- Что случилось?
- Был у вас такой-то?
- Он и теперь здесь.
- Говорил о деньгах?
- Это все кончено - деньги готовы.
- Я, право, очень благодарен. (88)
- Когда вы едете?
- Сегодня... или завтра..
К концу разговора подоспел и наш общий знакомый. Когда путешественник
ушел:
- Скажите, пожалуйста, зачем он приезжал? - спросил я его, оставшись с
ним наедине.
- За деньгами.
- Да ведь вы могли ему отдать.
- Это правда, но ему хотелось с вами познакомиться, он спрашивал меня,
приятно ли вам будет - что же мне было сказать?
- Без сомнения, очень. Но только я не знаю, хорошо ли он выбрал время.
- А разве он вам помешал?
- Нет - а как бы полиция ему не помешала выехать...
По счастью, этого не случилось. В то время как он уезжал, его товарищ
усомнился в яде, который они доставили, подумал, подумал и дал остаток его
собаке. Прошел день - собака жива, прошел другой - жива, Тогда - испуганный
- он бросился в Ньюгет, добился свиданья с Бартелеми - через решетку - и,
улучив минуту, шепнул ему:
- У тебя?
- Да, да!
- Вот видишь, у меня большое сомнение. Ты лучше не принимай, я пробовал
над собакой, - никакого действия не было!
Бартелеми опустил голову - и потом, поднявши ее и с глазами, полными
слез, сказал:
- Что же вы это надо мной делаете!
- Мы достанем другого.
- Не надобно, - ответил Бартелеми, - пусть совершится судьба.
И с той минуты стал готовиться к смерти, не думал об яде и писал
какой-то мемуар, который не выдали после его смерти другу, которому он его
завещал (тому самому, который уезжал).
Девятнадцатого января в субботу мы узнали о посещении священником
Палмерстона и ею отказе.
Тяжелое воскресенье следовало за этим днем., Мрачно разошлась небольшая
кучка гостей. Я остался один. Лег спать, уснул и тотчас проснулся. Итак,
через (89) семь-шесть-пять часов - его, исполненного силы, молодости,
страстей, совершенно здорового, выведут на площадь и убьют, безжалостно
убьют, без удовольствия и озлобления, а еще с каким-то фарисейским
состраданием!.. На церковной башне начало бить семь часов. Теперь -
двинулось шествие - и Калкрофт налицо... Послужили ли бедному Бартелеми его
стальные нервы - у меня стучал зуб об зуб.
В одиннадцать утра взошел Д,
- К
ссуде деньгами отъезжающего.
- С большим удовольствием. Теперь? - спросил я. - Я сейчас принесу.
- Нет, я ночую в Твикнеме и завтра утром еще увижусь с вами. Мне не
нужно вам говорить - вас просить, чтоб ни один человек...
Я улыбнулся.
Когда .я взошел опять в столовую, одна молодая девушка спросила меня:
"Верно, он говорил о Бартелеми?"
На другой день, часов в восемь утра, взошел Франсуа и сказал, что
какой-то француз, которого он прежде не видел, требует непременно меня
видеть.
Это был тот самый приятель Бартелеми, который хотел незаметно уехать. Я
набросил на себя пальто и вышел в сад, где он меня дожидался. Там я встретил
болезненного, ужасно исхудалого черноволосого француза (я после узнал, что
он годы сидел в Бель-Иле к потом a la lettre 113 умирал с голоду в Лондоне).
На нем был потертый пальто, на который бы никто не обратил внимания, но
дорожный картуз и большой дорожный шарф, обмотанный круг шеи, невольно
остановили бы на себе глаза в Москве, в Париже, в Неаполе.
- Что случилось?
- Был у вас такой-то?
- Он и теперь здесь.
- Говорил о деньгах?
- Это все кончено - деньги готовы.
- Я, право, очень благодарен. (88)
- Когда вы едете?
- Сегодня... или завтра..
К концу разговора подоспел и наш общий знакомый. Когда путешественник
ушел:
- Скажите, пожалуйста, зачем он приезжал? - спросил я его, оставшись с
ним наедине.
- За деньгами.
- Да ведь вы могли ему отдать.
- Это правда, но ему хотелось с вами познакомиться, он спрашивал меня,
приятно ли вам будет - что же мне было сказать?
- Без сомнения, очень. Но только я не знаю, хорошо ли он выбрал время.
- А разве он вам помешал?
- Нет - а как бы полиция ему не помешала выехать...
По счастью, этого не случилось. В то время как он уезжал, его товарищ
усомнился в яде, который они доставили, подумал, подумал и дал остаток его
собаке. Прошел день - собака жива, прошел другой - жива, Тогда - испуганный
- он бросился в Ньюгет, добился свиданья с Бартелеми - через решетку - и,
улучив минуту, шепнул ему:
- У тебя?
- Да, да!
- Вот видишь, у меня большое сомнение. Ты лучше не принимай, я пробовал
над собакой, - никакого действия не было!
Бартелеми опустил голову - и потом, поднявши ее и с глазами, полными
слез, сказал:
- Что же вы это надо мной делаете!
- Мы достанем другого.
- Не надобно, - ответил Бартелеми, - пусть совершится судьба.
И с той минуты стал готовиться к смерти, не думал об яде и писал
какой-то мемуар, который не выдали после его смерти другу, которому он его
завещал (тому самому, который уезжал).
Девятнадцатого января в субботу мы узнали о посещении священником
Палмерстона и ею отказе.
Тяжелое воскресенье следовало за этим днем., Мрачно разошлась небольшая
кучка гостей. Я остался один. Лег спать, уснул и тотчас проснулся. Итак,
через (89) семь-шесть-пять часов - его, исполненного силы, молодости,
страстей, совершенно здорового, выведут на площадь и убьют, безжалостно
убьют, без удовольствия и озлобления, а еще с каким-то фарисейским
состраданием!.. На церковной башне начало бить семь часов. Теперь -
двинулось шествие - и Калкрофт налицо... Послужили ли бедному Бартелеми его
стальные нервы - у меня стучал зуб об зуб.
В одиннадцать утра взошел Д,
- К