сто
потому, что французы из всех окрестностей Лондона только и знают: Ришмон и
Вансор.
Секунданты взяли на всякий случай рапиры с отточенными концами, хотя и
знали, что противники будут стреляться. Когда Курне пал - все, за
исключением одного секунданта, который уехал особо и вследствие того
спокойно пробрался в Бельгию, поехали вместе, не забыв с собой взять рапиры.
Когда они прибыли на ватерлооскую станцию в Лондоне, телеграф уже давно
известил полицию. Полиции искать было нечего: "четыре человека, с бородами и
усами, в фуражках, говорящие по-французски и с завернутыми рапирами", были
взяты выходя из вагонов.
Как же все это могло случиться? Не нам, кажется, учить французов
прятаться от полиции. Злее и расторопнее, безнравственнее и неутомимее в
своем усердии нет полиции в мире, как французская. Во время
Люд(75)вига-Филиппа ищущий и искомый играли мастерски свою партию, каждый
ход был рассчитан (теперь это не нужно: полиция по-русски, вперед говорит
шах и мат), но ведь время Людвига-Филиппа не за горами. Каким же образом
такой умный человек, как Бартелеми, и такие бывалые люди, как секунданты
Курне, наделали столько промахов?
Причина одна и та же: совершенное незнание Англии и английских законов.
Они слыхали, что никого арестовать нельзя без "уаранд"; они слыхали о
каком-то "абеас корпюс", по которому следует выпустить человека по
требованию адвоката, и полагали, что они доедут домой, переоденутся и будут
в Бельгии, когда утром за ними придет одураченный констабль, непременно с
палочкой (как их описывают во французских романах), и скажет, увидя, что их
нет: "Goddamn!" 98, - несмотря на то, что ни констабли палочек не носят, ни
англичане не говорят "goddamn!".
Арестованных посадили в 5иггеускую тюрьму. Начались посещения, поехали
дамы, поехали приятели убитого Курне. Полиция, разумеется, тотчас
догадалась, в чем дело и как оно было; впрочем, этого нельзя ей поставить в
заслугу, приятели и неприятели Бартелеми и Курне кричали в трактирах и
public-гаузах 99 о всех подробностях дуэли, разумеется прибавляя и такие,
которых вовсе не было и совершенно не могло быть. Но официально полиция не
хотела знать, и потому, когда одни посетители спрашивали позволение видеть
секунданта "Бароне", другие секунданта Бартелеми, полицейский офицер решился
им сказать: "Гг., мы вовсе не знаем, кто из них секундант, кто виноватый,
следствие еще не открыло всех обстоятельств дела, называйте, пожалуйста,
знакомых ваших по именам". Первый урок!
Наконец, судебный круг дошел до Surrey, назначен был день, в который
lord-chief-justice 100 Кембель будет судить дело о неизвестно кем убитом
французе Курне и прикосновенных к его убийству лицах.
Я тогда жил возле Primrose-Hill; часов в семь холодно-туманного
февральского утра вышел я в (76) Режент-парк, чтоб, пройдя его, отправиться
на железную дорогу.
День этот остался очень рельефно в моей памяти. От тумана, покрывавшего
парк и белых лебедей, сонно плывших по воде, подернутой искрасно-желтым
дымом, до той минуты, когда далеко за полночь я сидел с одним lawyerom у
Верри на Режент-стрите и пил шампанское за здоровье Англии. Все как на
блюдечке.
Я английского суда не видал прежде; комизм средневековой mise en scene
будит в нас больше воспоминаний оперы-буффы, чем почтенной традиции, но это
мож
потому, что французы из всех окрестностей Лондона только и знают: Ришмон и
Вансор.
Секунданты взяли на всякий случай рапиры с отточенными концами, хотя и
знали, что противники будут стреляться. Когда Курне пал - все, за
исключением одного секунданта, который уехал особо и вследствие того
спокойно пробрался в Бельгию, поехали вместе, не забыв с собой взять рапиры.
Когда они прибыли на ватерлооскую станцию в Лондоне, телеграф уже давно
известил полицию. Полиции искать было нечего: "четыре человека, с бородами и
усами, в фуражках, говорящие по-французски и с завернутыми рапирами", были
взяты выходя из вагонов.
Как же все это могло случиться? Не нам, кажется, учить французов
прятаться от полиции. Злее и расторопнее, безнравственнее и неутомимее в
своем усердии нет полиции в мире, как французская. Во время
Люд(75)вига-Филиппа ищущий и искомый играли мастерски свою партию, каждый
ход был рассчитан (теперь это не нужно: полиция по-русски, вперед говорит
шах и мат), но ведь время Людвига-Филиппа не за горами. Каким же образом
такой умный человек, как Бартелеми, и такие бывалые люди, как секунданты
Курне, наделали столько промахов?
Причина одна и та же: совершенное незнание Англии и английских законов.
Они слыхали, что никого арестовать нельзя без "уаранд"; они слыхали о
каком-то "абеас корпюс", по которому следует выпустить человека по
требованию адвоката, и полагали, что они доедут домой, переоденутся и будут
в Бельгии, когда утром за ними придет одураченный констабль, непременно с
палочкой (как их описывают во французских романах), и скажет, увидя, что их
нет: "Goddamn!" 98, - несмотря на то, что ни констабли палочек не носят, ни
англичане не говорят "goddamn!".
Арестованных посадили в 5иггеускую тюрьму. Начались посещения, поехали
дамы, поехали приятели убитого Курне. Полиция, разумеется, тотчас
догадалась, в чем дело и как оно было; впрочем, этого нельзя ей поставить в
заслугу, приятели и неприятели Бартелеми и Курне кричали в трактирах и
public-гаузах 99 о всех подробностях дуэли, разумеется прибавляя и такие,
которых вовсе не было и совершенно не могло быть. Но официально полиция не
хотела знать, и потому, когда одни посетители спрашивали позволение видеть
секунданта "Бароне", другие секунданта Бартелеми, полицейский офицер решился
им сказать: "Гг., мы вовсе не знаем, кто из них секундант, кто виноватый,
следствие еще не открыло всех обстоятельств дела, называйте, пожалуйста,
знакомых ваших по именам". Первый урок!
Наконец, судебный круг дошел до Surrey, назначен был день, в который
lord-chief-justice 100 Кембель будет судить дело о неизвестно кем убитом
французе Курне и прикосновенных к его убийству лицах.
Я тогда жил возле Primrose-Hill; часов в семь холодно-туманного
февральского утра вышел я в (76) Режент-парк, чтоб, пройдя его, отправиться
на железную дорогу.
День этот остался очень рельефно в моей памяти. От тумана, покрывавшего
парк и белых лебедей, сонно плывших по воде, подернутой искрасно-желтым
дымом, до той минуты, когда далеко за полночь я сидел с одним lawyerom у
Верри на Режент-стрите и пил шампанское за здоровье Англии. Все как на
блюдечке.
Я английского суда не видал прежде; комизм средневековой mise en scene
будит в нас больше воспоминаний оперы-буффы, чем почтенной традиции, но это
мож