цузской эмиграции не играл. (71) Рассказывали об нем разные анекдоты,
как он в Бельгии поколотил полицейского, который хотел его арестовать, и
ушел от него - и другие проделки в том же роде. Он считал себя "одной из
первых шпаг во Франции".
Мрачная храбрость Бартелеми, исполненного, по-своему, необузданнейшим
самолюбием, столкнувшись с надменной храбростью Курне, должна была привести
к бедствиям. Они ревновали друг друга. Но, принадлежа к разным кругам, к
враждебным партиям, они могли всю жизнь не встречаться. Добрые люди братски
помогли делу.
Бартелеми имел на Курне какой-то зуб за письма, посланные ему через
Курне из Франции, которые до него не дошли. Очень вероятно, что в этом деле
он не был виноват; вскоре к этому присоединилась сплетня. Бартелеми
познакомился в Швейцарии с одной актрисой, итальянкой, и был с нею в связи.
"Какая жалость, - говорил Курне, - что этот социалист из социалистов пошел
на содержание к актрисе". Приятели Бартелеми тотчас написали ему это.
Получив письмо, Бартелеми бросил свой проект ружья и свою актрису и
прискакал в Лондон.
Мы уже сказали, что он был знаком с Виллихом. Виллих был человек с
чистым сердцем и очень добрый прусский артиллерийский офицер; он перешел на
сторону революции и сделался коммунистом. Дрался в Бадене за народ,
начальствуя орудиями во время Геккерова восстания, и, когда все было побито,
уехал в Англию. В Лондон он явился без гроша денег, попробовал давать уроки
математики, немецкого языка, ему не повезло. Он бросил учебные книги и,
забывая бывшие эполеты, геройски стал работником. С несколькими товарищами
они завели мастерскую щеточных изделий; их не поддержали. Виллих не терял
надежды ни на восстание Германии, ни на поправку своих дел, однако дела не
поправлялись, и он надежду на тевтонскую республику увез с собою в Нью-Йорк,
где получил от правительства место землемера.
Виллих понял, что дело с Курне примет очень дурной оборот, и сам себя
предложил в посредники. Бартелеми вполне верил Виллиху и поручил ему дело.
Виллих отправился к Курне; твердый, спокойный тон Виллиха (72) подействовал
на "первую шпагу"; он объяснил историю писем; после, на вопрос Виллиха:
"уверен ли он, что Бартелеми жил на содержании у актрисы?" - Курне сказал
ему, что "он повторил слух - и что жалеет об этом".
- Этого, - сказал Виллих, - совершенно достаточно; напишите, что вы
сказали, на бумаге, отдайте мне, и я с искренней радостью пойду домой.
- Пожалуй, - сказал Курне и взял перо.
- Так это вы будете извиняться перед каким-нибудь Бартелеми, - заметил
другой рефюжье, взошедший в конце разговора.
- Как извиняться? И вы принимаете это за извинение?
- За действие, - сказал Виллих, - честного человека, который,
повторивши клевету, жалеет об этом.
- Нет, - сказал Курне, бросая перо, - этого я не могу.
- Не сейчас же ли вы говорили?
- Нет, нет, вы меня простите, но я не могу. Передайте Бартелеми, что я
"сказал это потому, что хотел сказать".
- Брависсимо! - воскликнул другой рефюжье.
- На вас, милостивый государь, падет ответственность за будущие
несчастья, - сказал ему Виллих и вышел вон.
Это было вечером; он зашел ко мне, не видавшись еще с Бартелеми;
печально ходил он по комнате, говоря: "Теперь дуэль неотвратима! Экое
несчастье, что этот рефюжье был налицо".
"Тут не поможешь, - думал я,
как он в Бельгии поколотил полицейского, который хотел его арестовать, и
ушел от него - и другие проделки в том же роде. Он считал себя "одной из
первых шпаг во Франции".
Мрачная храбрость Бартелеми, исполненного, по-своему, необузданнейшим
самолюбием, столкнувшись с надменной храбростью Курне, должна была привести
к бедствиям. Они ревновали друг друга. Но, принадлежа к разным кругам, к
враждебным партиям, они могли всю жизнь не встречаться. Добрые люди братски
помогли делу.
Бартелеми имел на Курне какой-то зуб за письма, посланные ему через
Курне из Франции, которые до него не дошли. Очень вероятно, что в этом деле
он не был виноват; вскоре к этому присоединилась сплетня. Бартелеми
познакомился в Швейцарии с одной актрисой, итальянкой, и был с нею в связи.
"Какая жалость, - говорил Курне, - что этот социалист из социалистов пошел
на содержание к актрисе". Приятели Бартелеми тотчас написали ему это.
Получив письмо, Бартелеми бросил свой проект ружья и свою актрису и
прискакал в Лондон.
Мы уже сказали, что он был знаком с Виллихом. Виллих был человек с
чистым сердцем и очень добрый прусский артиллерийский офицер; он перешел на
сторону революции и сделался коммунистом. Дрался в Бадене за народ,
начальствуя орудиями во время Геккерова восстания, и, когда все было побито,
уехал в Англию. В Лондон он явился без гроша денег, попробовал давать уроки
математики, немецкого языка, ему не повезло. Он бросил учебные книги и,
забывая бывшие эполеты, геройски стал работником. С несколькими товарищами
они завели мастерскую щеточных изделий; их не поддержали. Виллих не терял
надежды ни на восстание Германии, ни на поправку своих дел, однако дела не
поправлялись, и он надежду на тевтонскую республику увез с собою в Нью-Йорк,
где получил от правительства место землемера.
Виллих понял, что дело с Курне примет очень дурной оборот, и сам себя
предложил в посредники. Бартелеми вполне верил Виллиху и поручил ему дело.
Виллих отправился к Курне; твердый, спокойный тон Виллиха (72) подействовал
на "первую шпагу"; он объяснил историю писем; после, на вопрос Виллиха:
"уверен ли он, что Бартелеми жил на содержании у актрисы?" - Курне сказал
ему, что "он повторил слух - и что жалеет об этом".
- Этого, - сказал Виллих, - совершенно достаточно; напишите, что вы
сказали, на бумаге, отдайте мне, и я с искренней радостью пойду домой.
- Пожалуй, - сказал Курне и взял перо.
- Так это вы будете извиняться перед каким-нибудь Бартелеми, - заметил
другой рефюжье, взошедший в конце разговора.
- Как извиняться? И вы принимаете это за извинение?
- За действие, - сказал Виллих, - честного человека, который,
повторивши клевету, жалеет об этом.
- Нет, - сказал Курне, бросая перо, - этого я не могу.
- Не сейчас же ли вы говорили?
- Нет, нет, вы меня простите, но я не могу. Передайте Бартелеми, что я
"сказал это потому, что хотел сказать".
- Брависсимо! - воскликнул другой рефюжье.
- На вас, милостивый государь, падет ответственность за будущие
несчастья, - сказал ему Виллих и вышел вон.
Это было вечером; он зашел ко мне, не видавшись еще с Бартелеми;
печально ходил он по комнате, говоря: "Теперь дуэль неотвратима! Экое
несчастье, что этот рефюжье был налицо".
"Тут не поможешь, - думал я,