д и в Англии будет побит, как в Германии во время крестьянских
войн, как во Франции в Июньские дни, - тогда Китай, пророчимый Стюарт
Миллем, не далек. Переход в него сделается незаметно, не утратится, как мы
сказали, ни одного права, не уменьшится ни одной свободы, уменьшится только
способность пользоваться этими правами и этой свободой!
Люди робкие, люди чувствительные говорят, что это невозможно. Я ничего
лучше не прошу, как согласиться с ними, но не вижу причины. Трагическая
безвыходность состоит именно в том, что та идея, которая может; (66) спасти
народ и устремить Европу к новым судьбам, - невыгодна господствующему
классу, что ему, если б он был последователен и смел, выгодно только
государство - с американским невольничеством! 92
(ГЛАВА IV). ДВА ПРОЦЕССА
Rule, Britannia! 93
1. ДУЭЛЬ 94
В 1853 году известный коммунист Виллих познакомил меня с парижским
работником Бартелеми. Имя его я знал прежде по июньскому процессу, по
приговору и, наконец, по его бегству из Бель-Иля.
Он был молод, невысокого роста, но мускульно сильного сложения; черные,
как смоль, и курчавые волосы придавали ему что-то южное; лицо его, слегка
отмеченное оспой, было красиво и резко. Постоянная борьба воспитала в нем
непреклонную волю и уменье управлять ею. Бартелеми был один из самых цельных
характеров, которых мне случилось видеть. Школьного, книжного образования он
не имел, кроме по своей части: он был отличным механиком - заметим
мимоходом, что из числа механиков, машинистов, инженеров, работников на
железных дорогах вышли самые решительные бойцы июньских баррикад.
Жизненная мысль его, страсть всего его существования была неутолимая,
спартаковская жажда восстания рабочего класса против среднего сословия.
Мысль эта у него была неразрывна с свирепым желанием истребления буржуазии.
Какой комментарий дал мне этот человек к ужасам 93 и 94 года, к
сентябрьским дням, к той ненависти, с которой ближайшие партии уничтожали
друг друга; в нем я наглазно видел, как человек может соединять (67) желание
крови с гуманностью в других отношениях, даже с нежностью, и как человек
может быть правым перед совестью, посылая, как Сен-Жюст, десятки людей на
гильотину.
"Чтоб революция в десятый раз не была украдена из наших рук, - говорил
Бартелеми, - надобно дома. в нашей семье сломить голову злейшему врагу. За
прилавком, за конторкой мы его всегда найдем - в своем стане следует его
побить!" В его листы проскрипции входила почти вся эмиграция: Виктор Гюго,
Маццини, Виктор Шельшер и Кошут. Он исключал очень немногих и в том числе, я
помню, Луи Блана.
Особым задушевным предметом его ненависти был Ледрю-Роллен. Живое,
страстное, но очень спокойно установившееся лицо Бартелеми судорожно
подергивалось, когда он говорил об "этом диктаторе буржуазии".
А говорил он мастерски, этот талант становится реже и реже. Публичных
говорунов в Париже и особенно в Англии бездна. Попы, адвокаты, члены
парламента, продавцы пилюль и дешевых карандашей, наемные светские и
духовные ораторы в парках - все они имеют удивительную способность
проповедовать, но говорить для комнаты умеют немногие.
Односторонняя логика Бартелеми, постоянно устремленная в одну точку,
действовала, как пламя паяльной трубки. Он говорил плавно, не возвышая
голоса, не махая руками, его фразы и выб
войн, как во Франции в Июньские дни, - тогда Китай, пророчимый Стюарт
Миллем, не далек. Переход в него сделается незаметно, не утратится, как мы
сказали, ни одного права, не уменьшится ни одной свободы, уменьшится только
способность пользоваться этими правами и этой свободой!
Люди робкие, люди чувствительные говорят, что это невозможно. Я ничего
лучше не прошу, как согласиться с ними, но не вижу причины. Трагическая
безвыходность состоит именно в том, что та идея, которая может; (66) спасти
народ и устремить Европу к новым судьбам, - невыгодна господствующему
классу, что ему, если б он был последователен и смел, выгодно только
государство - с американским невольничеством! 92
(ГЛАВА IV). ДВА ПРОЦЕССА
Rule, Britannia! 93
1. ДУЭЛЬ 94
В 1853 году известный коммунист Виллих познакомил меня с парижским
работником Бартелеми. Имя его я знал прежде по июньскому процессу, по
приговору и, наконец, по его бегству из Бель-Иля.
Он был молод, невысокого роста, но мускульно сильного сложения; черные,
как смоль, и курчавые волосы придавали ему что-то южное; лицо его, слегка
отмеченное оспой, было красиво и резко. Постоянная борьба воспитала в нем
непреклонную волю и уменье управлять ею. Бартелеми был один из самых цельных
характеров, которых мне случилось видеть. Школьного, книжного образования он
не имел, кроме по своей части: он был отличным механиком - заметим
мимоходом, что из числа механиков, машинистов, инженеров, работников на
железных дорогах вышли самые решительные бойцы июньских баррикад.
Жизненная мысль его, страсть всего его существования была неутолимая,
спартаковская жажда восстания рабочего класса против среднего сословия.
Мысль эта у него была неразрывна с свирепым желанием истребления буржуазии.
Какой комментарий дал мне этот человек к ужасам 93 и 94 года, к
сентябрьским дням, к той ненависти, с которой ближайшие партии уничтожали
друг друга; в нем я наглазно видел, как человек может соединять (67) желание
крови с гуманностью в других отношениях, даже с нежностью, и как человек
может быть правым перед совестью, посылая, как Сен-Жюст, десятки людей на
гильотину.
"Чтоб революция в десятый раз не была украдена из наших рук, - говорил
Бартелеми, - надобно дома. в нашей семье сломить голову злейшему врагу. За
прилавком, за конторкой мы его всегда найдем - в своем стане следует его
побить!" В его листы проскрипции входила почти вся эмиграция: Виктор Гюго,
Маццини, Виктор Шельшер и Кошут. Он исключал очень немногих и в том числе, я
помню, Луи Блана.
Особым задушевным предметом его ненависти был Ледрю-Роллен. Живое,
страстное, но очень спокойно установившееся лицо Бартелеми судорожно
подергивалось, когда он говорил об "этом диктаторе буржуазии".
А говорил он мастерски, этот талант становится реже и реже. Публичных
говорунов в Париже и особенно в Англии бездна. Попы, адвокаты, члены
парламента, продавцы пилюль и дешевых карандашей, наемные светские и
духовные ораторы в парках - все они имеют удивительную способность
проповедовать, но говорить для комнаты умеют немногие.
Односторонняя логика Бартелеми, постоянно устремленная в одну точку,
действовала, как пламя паяльной трубки. Он говорил плавно, не возвышая
голоса, не махая руками, его фразы и выб