беседа,
один час которой дал бы нам больше, чем тысячи писем. Я не оставляю этой
надежды, и день, когда она осуществится, будет для меня желанным днем. Я
думаю, что всегда найду общий язык с революционером, тружеником, ученым,
человеком большой отваги.
Что же касается глухих (или немых) революционной традиции 93 года, то я
очень опасаюсь, что Вы никогда не превратите их в международных
революционеров и свободных людей. Еще в меньшей мере Вы сделаете их
сторонниками собственности, права на труд, обмена и договора. Ведь так
соблазнительно помечтать о должности комиссара при войсках или в полиции или
же о (54) синекуре представителя народа, опоясанного красивым красным
шарфом. Как говорил Рабле, красивые букеты, красивые ленты, нарядный камзол,
щегольские гульфики и т. д., и т. д. Большинство наших революционеров так
думает!
Взрослые ничуть не умнее детей, но значительно лицемернее их. Они носят
пристежные воротнички и ордена и считают себя знаменитостями. Дети серьезнее
играют в солдаты, чем великие монархи и величественные трибуны, которыми
восхищаются народы.
Вы, конечно, простите меня за то, что я написал Вам, не имея чести быть
лично знаком.
В особенности прошу прощения за то, что я высказал о Ваших
произведениях мнение, единственным достоинством которого является его
искренность. Я полагаю, по своим собственным впечатлениям, что это наиболее
действенное выражение благодарности за подарок, доставивший большое
удовольствие. Впрочем, наше положение изгнанников и наши общие стремления,
как мге кажется, должны избавить нас обоих от необходимости прибегать к
пустым формулам банальной вежливости.
Я кончаю, подытоживая свое мнение в двух словах: завтрашние насилие и
разрушение - дело царя, послезавтрашние мысль и порядок - дело международных
социалистов, славянских в такой же мере, как германо-латинских.
Примите, милостивый государь, уверение в моем глубоком уважении и
симпатии.
Эрнест Кердеруа.
Я надеюсь, что Вы опубликуете отдельным томом Ваши письма к эсквайру
Линтону, с которыми газета "LHomme" познакомила своих читателей. Не могли ли
бы Вы сообщить мне, существуют ли французские переводы Пушкина, Лермонтова и
в особенности Кольцова? То, что Вы о них говорите, возбуждает во мне
безграничное желание прочитать их.
Лицо, которое передаст Вам это письмо, - мой друг Л. Шарр, как и мы,
изгнанник; ему я посвятил "Мои дни изгнания". (55)
ПРИБАВЛЕНИЕ
ДЖОН-СТЮАРТ МИЛЛЬ И ЕГО КНИГА "ON LIBEKTY"
Много я принял горя за то, что печально смотрю на Европу и просто, без
страха и сожаления, высказываю это. С того времени, как я печатал в
"Современнике" мои "Письма из Avenue Marigny", часть друзей и недругов
показывали знаки нетерпения, негодования, возражали... а тут, как назло, с
каждым событием становилось на Западе темнее, угарнее - и ни умные статьи
Парадоля, ни клерикально-либеральные книжонки Монталамбера, ни замена
прусского короля - прусским принцем не могли отвести глаз, искавших истины.
У нас не хотят этого знать и, натурально, сердятся на нескромного
обличителя.
Европа нам нужна как идеал, как упрек, как благой пример; если она не
такая, ее надобно выдумать. Разве наивные вольнодумы XVIII века, и в их
числе Вольтер и Робеспьер, не говорили, что если и нет бессмертия души, то
его надобно пропо
один час которой дал бы нам больше, чем тысячи писем. Я не оставляю этой
надежды, и день, когда она осуществится, будет для меня желанным днем. Я
думаю, что всегда найду общий язык с революционером, тружеником, ученым,
человеком большой отваги.
Что же касается глухих (или немых) революционной традиции 93 года, то я
очень опасаюсь, что Вы никогда не превратите их в международных
революционеров и свободных людей. Еще в меньшей мере Вы сделаете их
сторонниками собственности, права на труд, обмена и договора. Ведь так
соблазнительно помечтать о должности комиссара при войсках или в полиции или
же о (54) синекуре представителя народа, опоясанного красивым красным
шарфом. Как говорил Рабле, красивые букеты, красивые ленты, нарядный камзол,
щегольские гульфики и т. д., и т. д. Большинство наших революционеров так
думает!
Взрослые ничуть не умнее детей, но значительно лицемернее их. Они носят
пристежные воротнички и ордена и считают себя знаменитостями. Дети серьезнее
играют в солдаты, чем великие монархи и величественные трибуны, которыми
восхищаются народы.
Вы, конечно, простите меня за то, что я написал Вам, не имея чести быть
лично знаком.
В особенности прошу прощения за то, что я высказал о Ваших
произведениях мнение, единственным достоинством которого является его
искренность. Я полагаю, по своим собственным впечатлениям, что это наиболее
действенное выражение благодарности за подарок, доставивший большое
удовольствие. Впрочем, наше положение изгнанников и наши общие стремления,
как мге кажется, должны избавить нас обоих от необходимости прибегать к
пустым формулам банальной вежливости.
Я кончаю, подытоживая свое мнение в двух словах: завтрашние насилие и
разрушение - дело царя, послезавтрашние мысль и порядок - дело международных
социалистов, славянских в такой же мере, как германо-латинских.
Примите, милостивый государь, уверение в моем глубоком уважении и
симпатии.
Эрнест Кердеруа.
Я надеюсь, что Вы опубликуете отдельным томом Ваши письма к эсквайру
Линтону, с которыми газета "LHomme" познакомила своих читателей. Не могли ли
бы Вы сообщить мне, существуют ли французские переводы Пушкина, Лермонтова и
в особенности Кольцова? То, что Вы о них говорите, возбуждает во мне
безграничное желание прочитать их.
Лицо, которое передаст Вам это письмо, - мой друг Л. Шарр, как и мы,
изгнанник; ему я посвятил "Мои дни изгнания". (55)
ПРИБАВЛЕНИЕ
ДЖОН-СТЮАРТ МИЛЛЬ И ЕГО КНИГА "ON LIBEKTY"
Много я принял горя за то, что печально смотрю на Европу и просто, без
страха и сожаления, высказываю это. С того времени, как я печатал в
"Современнике" мои "Письма из Avenue Marigny", часть друзей и недругов
показывали знаки нетерпения, негодования, возражали... а тут, как назло, с
каждым событием становилось на Западе темнее, угарнее - и ни умные статьи
Парадоля, ни клерикально-либеральные книжонки Монталамбера, ни замена
прусского короля - прусским принцем не могли отвести глаз, искавших истины.
У нас не хотят этого знать и, натурально, сердятся на нескромного
обличителя.
Европа нам нужна как идеал, как упрек, как благой пример; если она не
такая, ее надобно выдумать. Разве наивные вольнодумы XVIII века, и в их
числе Вольтер и Робеспьер, не говорили, что если и нет бессмертия души, то
его надобно пропо