ведовать, для того чтоб держать людей в страхе и
добродетели? Или разве мы не видим в истории, как иногда вельможи скрывали
тяжкую болезнь или скоропостижную смерть царя и управляли именем трупа или
сумасшедшего, как это недавно было в Пруссии.
Ложь ко спасению - дело, может, хорошее, но не все способны к ней.
Я не унывал, впрочем, от порицаний и утешал себя тем, что и здесь мною
высказанные мысли принимались не лучше, да еще тем, что они объективно
истинны, то есть независимы от личных мнений и даже добрых целей воспитания,
исправления нравов и т. д. Все само по себе истинное рано или поздно взойдет
и обличится, "kommt an die Sonnen" 80, как говорит Гете.
Одна из причин неудовольствия, собственно против моих мнений,
антропологически понятна, сверх докучного беспокойства, приносимого
разрушением оконченных мнений и окаменелых идеалов, на меня досадовали за
то, что я свой человек, с чего же в самом деле вдруг вздумал судить и рядить
- да еще старших, и каких? (56)
В нашем новом поколении есть странный кряж, в нем спаяны, как в
маятниках, самые противуположные элементы, с одной стороны - оно толкается
каким-то жестяным, костлявым, неукладчивым самолюбием, заносчивой
самонадеянностью, щепетильной обидчивостью; с другой - в нем поражает
обескураженная подавленность, недоверие к России, преждевременное
старчество. Это естественный результат тридцатилетнего рабства; в нем в иной
форме сохранилась наглость начальника, дерзость барина с подавленностью
подчиненного, с отчаянием ревизской души, отпускаемой в услужение.
Пока меня побранивали наши начальники литературных отделений, время шло
себе да шло, и, наконец, прошло целых десять лет. Многое из того, что было
ново в 1849, стало в 1859 битой фразой, что казалось тогда сумасбродным
парадоксом, перешло в общественное мнение и много вечных и незыблемых истин
прошли с тогдашним покроем платья.
Серьезные умы в Европе стали смотреть серьезно. Их очень немного, это
только подтверждает мое мнение о Западе, но они далеко идут, и я очень
помню, как Т. Карлейль и добродушный Олсоп (тот, который был замешан в дело
Орсини) улыбались над остатками моей веры в английские формы. Но вот
является книга, идущая далеко дальше всего, что было сказано мною, Pereant,
qui ante nos nostra dixerunt 81, и спасибо тем, которые после нас своим
авторитетом утверждают сказанное нами и своим талантом ясно и мощно передают
слабо выраженное нами.
Книга, о которой я говорю, писана не Прудоном, ни даже Пьером Леру или
другим социалистом, изгнанником, раздраженным, - совсем нет, она писана
одним из известнейших политических экономов, одним из недавних членов
индийского борда 82, которому три месяца тому назад лорд Стенли предлагал
место в правительстве. Человек этот пользуется огромным, заслуженным
авторитетом; в Англии его нехотя читают тори и со злобой - виги, его читают
на материке те несколько человек (исключая специалистов), которые вообще
читают что-нибудь, кроме газет и памфлетов. (57)
Человек этот Джон-Стюарт Милль.,
Месяц тому назад он издал странную книгу в защиту свободы мысли, речи и
лица; я говорю "странную" потому, что неужели не странно, что там, где за
два века Мильтон писал о том же, явилась необходимость снова поднять речь on
Liberty. А ведь такие люди, как С. Милль, не могут писать из удов
добродетели? Или разве мы не видим в истории, как иногда вельможи скрывали
тяжкую болезнь или скоропостижную смерть царя и управляли именем трупа или
сумасшедшего, как это недавно было в Пруссии.
Ложь ко спасению - дело, может, хорошее, но не все способны к ней.
Я не унывал, впрочем, от порицаний и утешал себя тем, что и здесь мною
высказанные мысли принимались не лучше, да еще тем, что они объективно
истинны, то есть независимы от личных мнений и даже добрых целей воспитания,
исправления нравов и т. д. Все само по себе истинное рано или поздно взойдет
и обличится, "kommt an die Sonnen" 80, как говорит Гете.
Одна из причин неудовольствия, собственно против моих мнений,
антропологически понятна, сверх докучного беспокойства, приносимого
разрушением оконченных мнений и окаменелых идеалов, на меня досадовали за
то, что я свой человек, с чего же в самом деле вдруг вздумал судить и рядить
- да еще старших, и каких? (56)
В нашем новом поколении есть странный кряж, в нем спаяны, как в
маятниках, самые противуположные элементы, с одной стороны - оно толкается
каким-то жестяным, костлявым, неукладчивым самолюбием, заносчивой
самонадеянностью, щепетильной обидчивостью; с другой - в нем поражает
обескураженная подавленность, недоверие к России, преждевременное
старчество. Это естественный результат тридцатилетнего рабства; в нем в иной
форме сохранилась наглость начальника, дерзость барина с подавленностью
подчиненного, с отчаянием ревизской души, отпускаемой в услужение.
Пока меня побранивали наши начальники литературных отделений, время шло
себе да шло, и, наконец, прошло целых десять лет. Многое из того, что было
ново в 1849, стало в 1859 битой фразой, что казалось тогда сумасбродным
парадоксом, перешло в общественное мнение и много вечных и незыблемых истин
прошли с тогдашним покроем платья.
Серьезные умы в Европе стали смотреть серьезно. Их очень немного, это
только подтверждает мое мнение о Западе, но они далеко идут, и я очень
помню, как Т. Карлейль и добродушный Олсоп (тот, который был замешан в дело
Орсини) улыбались над остатками моей веры в английские формы. Но вот
является книга, идущая далеко дальше всего, что было сказано мною, Pereant,
qui ante nos nostra dixerunt 81, и спасибо тем, которые после нас своим
авторитетом утверждают сказанное нами и своим талантом ясно и мощно передают
слабо выраженное нами.
Книга, о которой я говорю, писана не Прудоном, ни даже Пьером Леру или
другим социалистом, изгнанником, раздраженным, - совсем нет, она писана
одним из известнейших политических экономов, одним из недавних членов
индийского борда 82, которому три месяца тому назад лорд Стенли предлагал
место в правительстве. Человек этот пользуется огромным, заслуженным
авторитетом; в Англии его нехотя читают тори и со злобой - виги, его читают
на материке те несколько человек (исключая специалистов), которые вообще
читают что-нибудь, кроме газет и памфлетов. (57)
Человек этот Джон-Стюарт Милль.,
Месяц тому назад он издал странную книгу в защиту свободы мысли, речи и
лица; я говорю "странную" потому, что неужели не странно, что там, где за
два века Мильтон писал о том же, явилась необходимость снова поднять речь on
Liberty. А ведь такие люди, как С. Милль, не могут писать из удов