ольствия;
вся книга его проникнута глубокой печалью, не тоскующей, но мужественной,
укоряющей, тацитовской. Он потому заговорил, что зло стало хуже. Мильтон
защищал свободу речи против нападений власти, против насилия, и все
энергическое и благородное было с ним. У Стюарта Милля враг совсем иной: он
отстаивает свободу не против образованного правительства, а против общества.
против нравов, против мертвящей силы равнодушия, против мелкой нетерпимости,
против "посредственности".
Это - не негодующий старик царедворец Екатерины, который брюзжит,
обойденный кавалерией, над юным поколением и колет глаза Зимнему дворцу
Грановитой палатой. Нет, это человек, полный сил, давно живущий в
государственных делах и глубоко продуманных теориях, привыкнувший спокойно
смотреть на мир и как англичанин, и как мыслитель, и он-то, наконец, не
вытерпел и, подвергаясь гневу невских регистраторов цивилизации и
москворецких книжников западного образования, закричал: "Мы тонем!"
Постоянное понижение личностей, вкуса, тона, пустота интересов,
отсутствие энергии ужаснули его; он присматривается и видит ясно, как все
мельчает, становится дюжинное, рядское, стертое, пожалуй, "добропорядочнее",
но пошлее. Он видит в Англии (то, что Токвиль заметил во Франции), что
выработываются общие, стадные типы, и, серьезно качая головой, говорит своим
современникам: "Остановитесь, одумайтесь, знаете ли, куда вы идете,
посмотрите - душа убывает".
Но зачем же будит он спящих, какой путь, какой выход он придумал для
них. Он, как некогда Иоанн Предтеча, грозит будущим и зовет на покаяние;
вряд второй раз подвинешь ли этим отрицательным рычагом людей, Стюарт Милль
стыдит своих современников, как стыдил своих Тацит; он их этим не остановит,
как не остановил Тацит. Не только несколькими печальными упре(58)ками не
уймешь убывающую душу, но, может, никакой плотиной в мире.
"Люди иного закала, - говорит он, - сделали из Англии то, что она была,
и только люди другого закала могут ее предупредить от падения".
Но это понижение личностей, этот недостаток закала только
патологический факт, и признать его очень важный шаг для выхода - но не
выход. Стюарт Милль корит больного, указывая ему на здоровых праотцев;
странное лечение и едва ли великодушное.
Ну что же, начать теперь корить ящерицу допотопным ихтиосавром -
виновата ли она, что она маленькая, а тот большой? С. Милль, испугавшись
нравственной ничтожности, духовной посредственности окружающей его среды,
закричал со страстей и с горя, как богатыри в наших сказках: "Есть ли в поле
жив человек?"
Зачем же он его звал? Затем, чтоб сказать ему, что он выродившийся
потомок сильных праотцев и, следственно, должен сделаться таким же, как они.
Для чего? - Молчание.
И Роберт Оуэн звал людей лет семьдесят сряду и тоже без всякой пользы;
но он звал их на что-нибудь Это что-нибудь была ли утопия, фантазия, или
истина, нам теперь до этого дела нет; нам важно то, что он звал с целью; а
С. Милль, подавляя современников суровыми, рембрандтовскими тенями времен
Кромвеля и пуритан, хочет, чтоб вечно обвешивающие, вечно обмеривающие
лавочники сделались из какой-то поэтической потребности, из какой-то
душевной гимнастики - героями!
Мы можем также вызвать монументальные, грозные личности французского
Конвента и поставить их
вся книга его проникнута глубокой печалью, не тоскующей, но мужественной,
укоряющей, тацитовской. Он потому заговорил, что зло стало хуже. Мильтон
защищал свободу речи против нападений власти, против насилия, и все
энергическое и благородное было с ним. У Стюарта Милля враг совсем иной: он
отстаивает свободу не против образованного правительства, а против общества.
против нравов, против мертвящей силы равнодушия, против мелкой нетерпимости,
против "посредственности".
Это - не негодующий старик царедворец Екатерины, который брюзжит,
обойденный кавалерией, над юным поколением и колет глаза Зимнему дворцу
Грановитой палатой. Нет, это человек, полный сил, давно живущий в
государственных делах и глубоко продуманных теориях, привыкнувший спокойно
смотреть на мир и как англичанин, и как мыслитель, и он-то, наконец, не
вытерпел и, подвергаясь гневу невских регистраторов цивилизации и
москворецких книжников западного образования, закричал: "Мы тонем!"
Постоянное понижение личностей, вкуса, тона, пустота интересов,
отсутствие энергии ужаснули его; он присматривается и видит ясно, как все
мельчает, становится дюжинное, рядское, стертое, пожалуй, "добропорядочнее",
но пошлее. Он видит в Англии (то, что Токвиль заметил во Франции), что
выработываются общие, стадные типы, и, серьезно качая головой, говорит своим
современникам: "Остановитесь, одумайтесь, знаете ли, куда вы идете,
посмотрите - душа убывает".
Но зачем же будит он спящих, какой путь, какой выход он придумал для
них. Он, как некогда Иоанн Предтеча, грозит будущим и зовет на покаяние;
вряд второй раз подвинешь ли этим отрицательным рычагом людей, Стюарт Милль
стыдит своих современников, как стыдил своих Тацит; он их этим не остановит,
как не остановил Тацит. Не только несколькими печальными упре(58)ками не
уймешь убывающую душу, но, может, никакой плотиной в мире.
"Люди иного закала, - говорит он, - сделали из Англии то, что она была,
и только люди другого закала могут ее предупредить от падения".
Но это понижение личностей, этот недостаток закала только
патологический факт, и признать его очень важный шаг для выхода - но не
выход. Стюарт Милль корит больного, указывая ему на здоровых праотцев;
странное лечение и едва ли великодушное.
Ну что же, начать теперь корить ящерицу допотопным ихтиосавром -
виновата ли она, что она маленькая, а тот большой? С. Милль, испугавшись
нравственной ничтожности, духовной посредственности окружающей его среды,
закричал со страстей и с горя, как богатыри в наших сказках: "Есть ли в поле
жив человек?"
Зачем же он его звал? Затем, чтоб сказать ему, что он выродившийся
потомок сильных праотцев и, следственно, должен сделаться таким же, как они.
Для чего? - Молчание.
И Роберт Оуэн звал людей лет семьдесят сряду и тоже без всякой пользы;
но он звал их на что-нибудь Это что-нибудь была ли утопия, фантазия, или
истина, нам теперь до этого дела нет; нам важно то, что он звал с целью; а
С. Милль, подавляя современников суровыми, рембрандтовскими тенями времен
Кромвеля и пуритан, хочет, чтоб вечно обвешивающие, вечно обмеривающие
лавочники сделались из какой-то поэтической потребности, из какой-то
душевной гимнастики - героями!
Мы можем также вызвать монументальные, грозные личности французского
Конвента и поставить их