отваге
человека, который бросается, слыша крик - в реку, забывая об ее глубине и о
своем неумении плавать.
За этими детьми, у которых, по несчастию, поседели узкие бородки и
несколько очистился от волос остроконечный галльский череп, стояли разные
кучки работников, гораздо более серьезных, не столько связанные в одно
наружностию, сколько духом и общим интересом.
Их революционерами поставила сама судьба; нужда и развитие сделали их
практическими социалистами; оттого-то их дума реальнее, решимость тверже.
Эти (47) люди вынесли много лишений, много унижений, и притом молча, - это
дает большую крепость; они переплыли Ламанш не с фразами, а со страстями и
ненавистями. Подавленное положение спасло их от буржуазного suffisance 68,
они знают, что им некогда было образоваться, они хотят учиться, в то время
как буржуа не больше их учился, но совершенно доволен знанием.
Оскорбленные с детства, они ненавидят общественную неправду, которая их
столько давила. Тлетворное влияние городской жизни и всеобщей страсти
стяжания превратило у многих эту ненависть в зависть; они, не давая себе
отчета, тянутся в буржуазию и терпеть ее не могут, так, как мы не можем
терпеть счастливого соперника, страстно желая занять его место или отомстить
ему его наслаждения.
Но ненависть ли, или зависть, желание ли у одних блага, у других мести,
и те и другие будут страшны в будущем западном движении. Они будут на первом
плане. Перед их рабочими мышцами, мрачной отвагой и накипевшим желанием
мести - что сделают консерваторы и риторы? Да что сделают и прочие горожане,
когда на зов работника поднимется саранча полей и деревень? Крестьянские
войны забыты; последние эмигранты из земледельцев относятся ко временам
ревокации 69 Нантского эдикта; Вандея исчезла за пороховым дымом. Но мы
обязаны 2 декабрю тем, что своими глазами вновь увидели эмигрантов в
деревянных башмаках.
Сельское население на юге Франции, от Пиренеи до Альп, приподняло
голову после coup dEtat, как бы спрашивая: "Не пришла ли наша пора?"
Восстание было задавлено в самом начале массами солдат; за ними явились
военно-судные комиссии, стая гончих жандармов и полицейских ищеек
рассыпались по проселочным дорогам и деревушкам. Очаг крестьянина, его семья
- эти святыни его, были обесчещены полициею; она требовала показания жены на
мужа, сына на отца, и по двусмысленному слову родственника, по одному доносу
garde champetre 70 вели в тюрьму отцов семейства, седых, как лунь, стариков,
юношей, женщин; судили их кой-как, гуртом, и потом случайно кого выпустили,
кого по(48)слали в Ламбессу, в Кайенну, другие сами бежали в Испанию, в
Савойю, за Барский мост 71.
Крестьян я мало знаю. Видел я в Лондоне несколько человек, спасшихся на
лодке из Кайенны; одна дерзость, безумие этого предприятия лучше целого тома
характеризуют их. Они были почти все с Пиренеев. Совсем другая порода,
широкоплечая, рослая, с крупными чертами, вовсе не шифонированными 72, как у
поджарых французских горожан, с их скудной кровью и бедной бородкой.
Разорение их домов и Кайенна воспитали их. "Мы воротимся еще когда-нибудь, -
говорил мне сорокалетний геркулес, большей частью молчавший (все они были не
очень разговорчивы), - и посчитаемся!" На других эмигрантов, на их сходки и
речи они что-то смотрели чужими... и недели через три они пришли ко мне
проститься. "Не хо
человека, который бросается, слыша крик - в реку, забывая об ее глубине и о
своем неумении плавать.
За этими детьми, у которых, по несчастию, поседели узкие бородки и
несколько очистился от волос остроконечный галльский череп, стояли разные
кучки работников, гораздо более серьезных, не столько связанные в одно
наружностию, сколько духом и общим интересом.
Их революционерами поставила сама судьба; нужда и развитие сделали их
практическими социалистами; оттого-то их дума реальнее, решимость тверже.
Эти (47) люди вынесли много лишений, много унижений, и притом молча, - это
дает большую крепость; они переплыли Ламанш не с фразами, а со страстями и
ненавистями. Подавленное положение спасло их от буржуазного suffisance 68,
они знают, что им некогда было образоваться, они хотят учиться, в то время
как буржуа не больше их учился, но совершенно доволен знанием.
Оскорбленные с детства, они ненавидят общественную неправду, которая их
столько давила. Тлетворное влияние городской жизни и всеобщей страсти
стяжания превратило у многих эту ненависть в зависть; они, не давая себе
отчета, тянутся в буржуазию и терпеть ее не могут, так, как мы не можем
терпеть счастливого соперника, страстно желая занять его место или отомстить
ему его наслаждения.
Но ненависть ли, или зависть, желание ли у одних блага, у других мести,
и те и другие будут страшны в будущем западном движении. Они будут на первом
плане. Перед их рабочими мышцами, мрачной отвагой и накипевшим желанием
мести - что сделают консерваторы и риторы? Да что сделают и прочие горожане,
когда на зов работника поднимется саранча полей и деревень? Крестьянские
войны забыты; последние эмигранты из земледельцев относятся ко временам
ревокации 69 Нантского эдикта; Вандея исчезла за пороховым дымом. Но мы
обязаны 2 декабрю тем, что своими глазами вновь увидели эмигрантов в
деревянных башмаках.
Сельское население на юге Франции, от Пиренеи до Альп, приподняло
голову после coup dEtat, как бы спрашивая: "Не пришла ли наша пора?"
Восстание было задавлено в самом начале массами солдат; за ними явились
военно-судные комиссии, стая гончих жандармов и полицейских ищеек
рассыпались по проселочным дорогам и деревушкам. Очаг крестьянина, его семья
- эти святыни его, были обесчещены полициею; она требовала показания жены на
мужа, сына на отца, и по двусмысленному слову родственника, по одному доносу
garde champetre 70 вели в тюрьму отцов семейства, седых, как лунь, стариков,
юношей, женщин; судили их кой-как, гуртом, и потом случайно кого выпустили,
кого по(48)слали в Ламбессу, в Кайенну, другие сами бежали в Испанию, в
Савойю, за Барский мост 71.
Крестьян я мало знаю. Видел я в Лондоне несколько человек, спасшихся на
лодке из Кайенны; одна дерзость, безумие этого предприятия лучше целого тома
характеризуют их. Они были почти все с Пиренеев. Совсем другая порода,
широкоплечая, рослая, с крупными чертами, вовсе не шифонированными 72, как у
поджарых французских горожан, с их скудной кровью и бедной бородкой.
Разорение их домов и Кайенна воспитали их. "Мы воротимся еще когда-нибудь, -
говорил мне сорокалетний геркулес, большей частью молчавший (все они были не
очень разговорчивы), - и посчитаемся!" На других эмигрантов, на их сходки и
речи они что-то смотрели чужими... и недели через три они пришли ко мне
проститься. "Не хо