просила без его ведома у
Людвига-Филиппа перемену наказания и скакала на почтовых всю ночь, чтоб
успеть.
Колодник Людвига-Филиппа через несколько лет является наверху
цивического торжества, цепи сняты ликующим народом, его везут в триумфе по
Парижу. Но прямое сердце Барбеса не смутилось, он явился первым обвинителем
Временного правительства за руанские убийства. Реакция росла около него,
спасти республику (42) можно было только дерзкой отвагой, и Барбес 15 мая
сделал то, чего не делали ни Ледрю-Роллен, ни Луи Блан, чего испугался
Косидьер! Coup dEtat не удался, и Барбес, колодник республики, снова перед
судом. Он в Бурже так же, как в Камере пэров, говорит законникам мещанского
мира, как говорил грешному старцу Пакье: "Я вас не признаю за судей, вы
враги мои, я ваш военнопленный, делайте со мною что хотите, но судьями я вас
не признаю". И снова тяжелая дверь пожизненной тюрьмы затворилась за ним.
Случайно, против своей воли, вышел он из тюрьмы; Наполеон его вытолкнул
из нее почти в насмешку, прочитав во время Крымской войны письмо Барбеса, в
котором он, в припадке галльского шовинизма, говорит о военной славе
Франции. Барбес удалился было в Испанию, перепуганное и тупое правительство
выслало его. Он уехал в Голландию и там нашел покойное, глухое убежище.
И вот этот-то герой и мученик вместе с одним из главных деятелей
февральской республики, с первым государственным человеком социализма,
вспоминали и обсуживали прошедшие дни славы и невзгодья!
А меня давила тяжелая тоска, я с несчастной ясностью видел, что они
тоже принадлежат истории другого десятилетия, которая окончена до последнего
листа, до переплета!
Окончена не для них лично, а для всей эмиграции, и для всех теперешних
политических партий. Живые и шумные десять, даже пять лет тому назад, они
вышли из русла и теряются в песке, воображая, что все текут в океан. У них
нет больше ни тех слов, которые, как слово "республика", пробуждали целые
народы, ни тех песен, как "Марсельеза", которые заставляли содрогаться
каждое сердце. У них и враги не той же величины и не той же пробы; нет ни
седых феодальных привилегий короны, с которыми было бы трудно сражаться, ни
королевской головы, которая бы, скатываясь с эшафота, уносила с собой целую
государственную организацию. Казните Наполеона, из этого не будет 21 января;
разберите по камням Мазас, из этого не выйдет взятия Бастилии! Тогда в этих
громах и молниях раскрывалось новое откровение, откровение государства,
основанного на разуме, новое искупление из средневекового мрачного (43)
рабства. С тех пор искупление революцией обличилось несостоятельным, на
разуме государство не устроилось. Политическая реформация выродилась, как и
религиозная, в риторическое пустословие, охраняемое слабостью одних и
лицемерием других. "Марсельеза" остается святым гимном, но гимном
прошедшего, как "Qottes feste Burg", звуки той и другой песни вызывают и
теперь ряд величественных образов, как в макбетовском процессе теней - все
цари, но все мертвые.
Последний едва еще виден в спину, а об новом только слухи. Мы в
междуцарствии; пока, до наследника, полиция все захватила, во имя наружного
порядка. .Тут не может быть и речи о правах, это временные необходимости,
это Lynch law 62 в истории, экзекуция, оцепление, карантинная мера. Новый
порядок, совместивший все
Людвига-Филиппа перемену наказания и скакала на почтовых всю ночь, чтоб
успеть.
Колодник Людвига-Филиппа через несколько лет является наверху
цивического торжества, цепи сняты ликующим народом, его везут в триумфе по
Парижу. Но прямое сердце Барбеса не смутилось, он явился первым обвинителем
Временного правительства за руанские убийства. Реакция росла около него,
спасти республику (42) можно было только дерзкой отвагой, и Барбес 15 мая
сделал то, чего не делали ни Ледрю-Роллен, ни Луи Блан, чего испугался
Косидьер! Coup dEtat не удался, и Барбес, колодник республики, снова перед
судом. Он в Бурже так же, как в Камере пэров, говорит законникам мещанского
мира, как говорил грешному старцу Пакье: "Я вас не признаю за судей, вы
враги мои, я ваш военнопленный, делайте со мною что хотите, но судьями я вас
не признаю". И снова тяжелая дверь пожизненной тюрьмы затворилась за ним.
Случайно, против своей воли, вышел он из тюрьмы; Наполеон его вытолкнул
из нее почти в насмешку, прочитав во время Крымской войны письмо Барбеса, в
котором он, в припадке галльского шовинизма, говорит о военной славе
Франции. Барбес удалился было в Испанию, перепуганное и тупое правительство
выслало его. Он уехал в Голландию и там нашел покойное, глухое убежище.
И вот этот-то герой и мученик вместе с одним из главных деятелей
февральской республики, с первым государственным человеком социализма,
вспоминали и обсуживали прошедшие дни славы и невзгодья!
А меня давила тяжелая тоска, я с несчастной ясностью видел, что они
тоже принадлежат истории другого десятилетия, которая окончена до последнего
листа, до переплета!
Окончена не для них лично, а для всей эмиграции, и для всех теперешних
политических партий. Живые и шумные десять, даже пять лет тому назад, они
вышли из русла и теряются в песке, воображая, что все текут в океан. У них
нет больше ни тех слов, которые, как слово "республика", пробуждали целые
народы, ни тех песен, как "Марсельеза", которые заставляли содрогаться
каждое сердце. У них и враги не той же величины и не той же пробы; нет ни
седых феодальных привилегий короны, с которыми было бы трудно сражаться, ни
королевской головы, которая бы, скатываясь с эшафота, уносила с собой целую
государственную организацию. Казните Наполеона, из этого не будет 21 января;
разберите по камням Мазас, из этого не выйдет взятия Бастилии! Тогда в этих
громах и молниях раскрывалось новое откровение, откровение государства,
основанного на разуме, новое искупление из средневекового мрачного (43)
рабства. С тех пор искупление революцией обличилось несостоятельным, на
разуме государство не устроилось. Политическая реформация выродилась, как и
религиозная, в риторическое пустословие, охраняемое слабостью одних и
лицемерием других. "Марсельеза" остается святым гимном, но гимном
прошедшего, как "Qottes feste Burg", звуки той и другой песни вызывают и
теперь ряд величественных образов, как в макбетовском процессе теней - все
цари, но все мертвые.
Последний едва еще виден в спину, а об новом только слухи. Мы в
междуцарствии; пока, до наследника, полиция все захватила, во имя наружного
порядка. .Тут не может быть и речи о правах, это временные необходимости,
это Lynch law 62 в истории, экзекуция, оцепление, карантинная мера. Новый
порядок, совместивший все