рил он
раз, - все же дух и материя разное, - тесно связанное, так тесно, что они и
не являются врозь, но все же они не одно и то же... - И видя, что как-то
доказательство идет плохо, он вдруг прибавил: - Ну вот, я теперь закрываю
глаза и воображаю моего брата - вижу его черты, слышу его голос - где же
материальное существование этого образа?
Я сначала думал, что он шутит, но, видя, что он говорит совершенно
серьезно, я заметил ему, что образ его брата на сию минуту в фотографическом
заведении, называемом мозгом, и что вряд есть ли портрет Шарля Блана
отдельно от фотографического снаряда...
- Это совсем другое дело, материально в моем мозгу нет изображения
моего брата.
- Почем вы знаете?
- А вы почем?
- По наведению.
- Кстати - это напоминает мне преуморительный анекдот...
И тут, как всегда, рассказ о Дидро или m-me Ten-cin, очень милый, но
вовсе не идущий к делу.
В качестве преемника Максимилиана Робеспьера Луи Блан - поклонник Руссо
и в холодных отношениях с Вольтером. В своей "Истории" он по-библейски
разделил всех деятелей на два стана. Одесную - агнцы братства, ошуйю - козлы
алчности и эгоизма. Эгоистам вроде Монтеня пощады нет, и ему досталось
порядком. Луи Блан в этой сортировке ни на чем не останавливается и,
встретив финансиста Лау, смело зачислил его по братству - чего, конечно,
отважный шотландец никогда не ожидал.
В 1856 году приезжал в Лондон из Гааги - Барбес. Луи Блан привел его ко
мне. С умилением смотрел я на страдальца, который провел почти всю жизнь в
тюрьме. Я прежде видел его один раз, - и где? В окне Hotel de Ville 15 мая
1848, за несколько минут перед тем, как ворвавшаяся Национальная гвардия
схватила его 60. (41)
Я звал их на другой день обедать, они пришли, и мы просидели до поздней
ночи.
Они просидели до поздней ночи, вспоминая о 1848 годе; когда я проводил
их на улицу и возвратился один в мою комнату, мною овладела бесконечная
грусть, я сел за свой письменный стол и готов был плакать...
Я чувствовал то, что должен ощущать сын, возвращаясь после долгой
разлуки в родительский дом; он видит, как в нем все почернело, покривилось,
отец его постарел, не замечая того; сын очень замечает, и ему тесно, он
чувствует близость гроба, скрывает это, но свиданье не оживляет его, не
радует, а утомляет.
Барбес, Луи Блан! ведь это все старые друзья, почетные друзья кипучей
юности. "Histoire de dix ans" 61, процесс Барбеса перед Камерой пэров, все
это так давно обжилось в голове, в сердце, со всем с этим мы так сроднились
- и вот они налицо.
Самые злые враги их никогда не осмеливались заподозреть неподкупную
честность Луи Блана или набросить тень на рыцарскую доблесть Барбеса. Обоих
все видели, знали во всех положениях, у них не было частной жизни, не было
закрытых дверей. Одного из них мы видели членом правительства, другого за
полчаса до гильотины. В ночь перед казнию Барбес не спал, а спросил бумаги и
стал писать; строки эти сохранились, я их читал. В них есть французский
идеализм, религиозные мечты, но ни тени слабости; его дух не смутился, не
уныл; с ясным сознанием приготовлялся он положить голову на плаху и покойно
писал, когда рука тюремщика сильно стукнула в дверь. "Это было на рассвете,
я (и это он мне рассказывал сам) ждал исполнителей", но вместо палачей
взошла его сестра и бросилась к нему, на шею. Она вы
раз, - все же дух и материя разное, - тесно связанное, так тесно, что они и
не являются врозь, но все же они не одно и то же... - И видя, что как-то
доказательство идет плохо, он вдруг прибавил: - Ну вот, я теперь закрываю
глаза и воображаю моего брата - вижу его черты, слышу его голос - где же
материальное существование этого образа?
Я сначала думал, что он шутит, но, видя, что он говорит совершенно
серьезно, я заметил ему, что образ его брата на сию минуту в фотографическом
заведении, называемом мозгом, и что вряд есть ли портрет Шарля Блана
отдельно от фотографического снаряда...
- Это совсем другое дело, материально в моем мозгу нет изображения
моего брата.
- Почем вы знаете?
- А вы почем?
- По наведению.
- Кстати - это напоминает мне преуморительный анекдот...
И тут, как всегда, рассказ о Дидро или m-me Ten-cin, очень милый, но
вовсе не идущий к делу.
В качестве преемника Максимилиана Робеспьера Луи Блан - поклонник Руссо
и в холодных отношениях с Вольтером. В своей "Истории" он по-библейски
разделил всех деятелей на два стана. Одесную - агнцы братства, ошуйю - козлы
алчности и эгоизма. Эгоистам вроде Монтеня пощады нет, и ему досталось
порядком. Луи Блан в этой сортировке ни на чем не останавливается и,
встретив финансиста Лау, смело зачислил его по братству - чего, конечно,
отважный шотландец никогда не ожидал.
В 1856 году приезжал в Лондон из Гааги - Барбес. Луи Блан привел его ко
мне. С умилением смотрел я на страдальца, который провел почти всю жизнь в
тюрьме. Я прежде видел его один раз, - и где? В окне Hotel de Ville 15 мая
1848, за несколько минут перед тем, как ворвавшаяся Национальная гвардия
схватила его 60. (41)
Я звал их на другой день обедать, они пришли, и мы просидели до поздней
ночи.
Они просидели до поздней ночи, вспоминая о 1848 годе; когда я проводил
их на улицу и возвратился один в мою комнату, мною овладела бесконечная
грусть, я сел за свой письменный стол и готов был плакать...
Я чувствовал то, что должен ощущать сын, возвращаясь после долгой
разлуки в родительский дом; он видит, как в нем все почернело, покривилось,
отец его постарел, не замечая того; сын очень замечает, и ему тесно, он
чувствует близость гроба, скрывает это, но свиданье не оживляет его, не
радует, а утомляет.
Барбес, Луи Блан! ведь это все старые друзья, почетные друзья кипучей
юности. "Histoire de dix ans" 61, процесс Барбеса перед Камерой пэров, все
это так давно обжилось в голове, в сердце, со всем с этим мы так сроднились
- и вот они налицо.
Самые злые враги их никогда не осмеливались заподозреть неподкупную
честность Луи Блана или набросить тень на рыцарскую доблесть Барбеса. Обоих
все видели, знали во всех положениях, у них не было частной жизни, не было
закрытых дверей. Одного из них мы видели членом правительства, другого за
полчаса до гильотины. В ночь перед казнию Барбес не спал, а спросил бумаги и
стал писать; строки эти сохранились, я их читал. В них есть французский
идеализм, религиозные мечты, но ни тени слабости; его дух не смутился, не
уныл; с ясным сознанием приготовлялся он положить голову на плаху и покойно
писал, когда рука тюремщика сильно стукнула в дверь. "Это было на рассвете,
я (и это он мне рассказывал сам) ждал исполнителей", но вместо палачей
взошла его сестра и бросилась к нему, на шею. Она вы