вшееся было то же
самое, что бродило смолоду. (38)
В маленьком тельце Луи Блана живет бодрый и круто сложившийся дух, tres
eveille 57, с сильным характером, с своей определенно вываянной особностью и
притом совершенно французской. Быстрые глаза, скорые движения придают ему
какой-то вместе подвижный и точеный вид, не лишенный грации. Он похож на
сосредоточенного человека, сведенного на наименьшую величину, - в то время
как колоссальность его противника Ледрю-Роллена похожа на разбухнувшего
ребенка, на карлу в огромных размерах или под увеличительным стеклом. Они
оба могли бы чудесно играть в Гулливеровом путешествии.
Луи Блан - и это большая сила и очень редкое свойство - мастерски
владеет собой, в нем много выдержки, и он в самом пылу разговора не только
публично, но и в приятельской беседе никогда не забывает самые сложные
отношения, никогда не выходит из себя в споре, не перестает весело
улыбаться... и никогда не соглашается с противником. Он мастер рассказывать
и, несмотря на то что много говорит - как француз, никогда не скажет лишнего
слова - как корсиканец.
Он занимается только Францией, знает только Францию и ничего не знает,
"разве ее". События мира, открытия науки, землетрясения и наводнения
занимают его по той мере, по которой они касаются Франции. Говоря с ним,
слушая его тонкие замечания, его занимательные рассказы, легко изучить
характер французского ума, и тем легче, что мягкие образованные формы его не
имеют в себе ничего вызывающего раздражительную колкость или ироническое
молчание, - тем самодовольным, иногда простодушным, нахальством, которое
делает так несносным сношения с современными французами.
Когда я ближе познакомился с Луи Бланом, меня поразил внутренний
невозмутимый покой его. В его разумении все было в порядке и решено; там не
возникало вопросов, кроме второстепенных, прикладных. Свои счеты он свел: er
war im Klaren mit sich 58, ему было нравственно свободно - как человеку,
который знает, что он прав. В частных ошибках своих, в промахах друзей он
сознавался добродушно, теоретических угрызений совести (39) у него не было.
Он был доволен собой после разрушения республики 1848, как Моисеев бог -
после создания мира. Подвижной ум его, в ежедевных делах и подробностях -
был японски неподвижен во всем общем. Эта незыблемая уверенность в основах
однажды принятых, слегка проветриваемая холодным рациональным ветерком, -
прочно держалась на нравственных подпорочках, силу которых он никогда не
испытывал, потому что верил в нее. Мозговая религиозность и отсутствие
скептического сосания под ложкой обводили его китайской стеной, за которую
нельзя было забросить ни одной новой мысли, ни одного сомнения 59.
Я иногда, шутя, останавливал его на общих местах - которые он,
вероятно, повторял годы, не думая, чтоб можно было возражать на такие
почтенные истины, и сам не возражая: "Жизнь человека - великий социальный
долг; человек должен постоянно приносить себя на жертву обществу..."
- Зачем же? - спросил я вдруг.
- Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица - благосостояние
общества.
- Оно никогда не достигнется, если все будут жертвовать и никто не
будет наслаждаться.
- Это игра слов.
- Варварская сбивчивость понятий, - говорил я, смеясь. (40)
- Мне никак не дается материалистическое понятие о духе, - гово
самое, что бродило смолоду. (38)
В маленьком тельце Луи Блана живет бодрый и круто сложившийся дух, tres
eveille 57, с сильным характером, с своей определенно вываянной особностью и
притом совершенно французской. Быстрые глаза, скорые движения придают ему
какой-то вместе подвижный и точеный вид, не лишенный грации. Он похож на
сосредоточенного человека, сведенного на наименьшую величину, - в то время
как колоссальность его противника Ледрю-Роллена похожа на разбухнувшего
ребенка, на карлу в огромных размерах или под увеличительным стеклом. Они
оба могли бы чудесно играть в Гулливеровом путешествии.
Луи Блан - и это большая сила и очень редкое свойство - мастерски
владеет собой, в нем много выдержки, и он в самом пылу разговора не только
публично, но и в приятельской беседе никогда не забывает самые сложные
отношения, никогда не выходит из себя в споре, не перестает весело
улыбаться... и никогда не соглашается с противником. Он мастер рассказывать
и, несмотря на то что много говорит - как француз, никогда не скажет лишнего
слова - как корсиканец.
Он занимается только Францией, знает только Францию и ничего не знает,
"разве ее". События мира, открытия науки, землетрясения и наводнения
занимают его по той мере, по которой они касаются Франции. Говоря с ним,
слушая его тонкие замечания, его занимательные рассказы, легко изучить
характер французского ума, и тем легче, что мягкие образованные формы его не
имеют в себе ничего вызывающего раздражительную колкость или ироническое
молчание, - тем самодовольным, иногда простодушным, нахальством, которое
делает так несносным сношения с современными французами.
Когда я ближе познакомился с Луи Бланом, меня поразил внутренний
невозмутимый покой его. В его разумении все было в порядке и решено; там не
возникало вопросов, кроме второстепенных, прикладных. Свои счеты он свел: er
war im Klaren mit sich 58, ему было нравственно свободно - как человеку,
который знает, что он прав. В частных ошибках своих, в промахах друзей он
сознавался добродушно, теоретических угрызений совести (39) у него не было.
Он был доволен собой после разрушения республики 1848, как Моисеев бог -
после создания мира. Подвижной ум его, в ежедевных делах и подробностях -
был японски неподвижен во всем общем. Эта незыблемая уверенность в основах
однажды принятых, слегка проветриваемая холодным рациональным ветерком, -
прочно держалась на нравственных подпорочках, силу которых он никогда не
испытывал, потому что верил в нее. Мозговая религиозность и отсутствие
скептического сосания под ложкой обводили его китайской стеной, за которую
нельзя было забросить ни одной новой мысли, ни одного сомнения 59.
Я иногда, шутя, останавливал его на общих местах - которые он,
вероятно, повторял годы, не думая, чтоб можно было возражать на такие
почтенные истины, и сам не возражая: "Жизнь человека - великий социальный
долг; человек должен постоянно приносить себя на жертву обществу..."
- Зачем же? - спросил я вдруг.
- Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица - благосостояние
общества.
- Оно никогда не достигнется, если все будут жертвовать и никто не
будет наслаждаться.
- Это игра слов.
- Варварская сбивчивость понятий, - говорил я, смеясь. (40)
- Мне никак не дается материалистическое понятие о духе, - гово