пицами его
мыслей. Горько ему было из кантональных вождей перейти в какую-нибудь из
лондонских партий. Для лишнего кандидата на великого человека - не было
партии, приятели и поклонники его выручили из беды - они выделились из всех
прочих партий и назвались лондонской революционной коммуной.
La commune revolutionnaire 51 должна была представлять самую красную
сторону демократии и самую коммунистическую - социализма. Она считала себя
вечно начеку, в самых тесных связях с Марьянной и с тем вместе вернейшей
представительницей Бланки in partibus infidelium 52.
Мрачный Бланки, суровый педант и доктринер своего дела, аскет,
исхудавший в тюрьмах, расправил в образе (35) Ф. Пиа свои морщины, подкрасил
в алый цвет свои черные мысли и стал морить со смеху парижскую коммуну в
Лондоне. Выходки Ф. Пиа в его письмах к королеве, к Валевскому, которого он
назвал ex-refugie и ex-Polonais 53, к принцам и проч. были очень забавны -
но в чем сходство с Бланки, я никак не мог добраться, да и вообще в чем
состояла отличительная черта, делившая его от Луи Блана, например, простым
глазом видеть было трудно.
То же должно сказать о жерсейской партии Виктора Гюго.
Виктор Гюго никогда не был в настоящем смысле слова политическим
деятелем. Он слишком поэт, слишком под влиянием своей фантазии - чтоб быть
им. И, конечно, я это говорю не в порицание ему. Социалист-художник, он
вместе с тем был поклонник военной славы, республиканского разгрома,
средневекового романтизма и белых лилий, - виконт и гражданин, пэр
орлеанской Франции и агитатор 2 декабря - это пышная, великая личность - но
не глава партии, несмотря на решительное влияние, которое он имел на два
поколенья. Кого не заставил задуматься над вопросом смертной казни
"Последний день осужденного" и в ком не возбуждали чего-то вроде угрызения
совести резкие, страшно и странно освещенные, на манер Турнера, - картины
общественных язв, бедности и рокового порока?
Февральская революция застала Гюго врасплох, он не понял ее, удивился,
отстал, наделал бездну ошибок и был до тех пор реакционером, пока реакция, в
свою очередь, не опередила его. Приведенный в негодование ценсурой
театральных, пьес и римскими делами, он явился на трибуне конституирующего
Собрания с речами, раздавшимися по всей Франции. Успех и рукоплескания
увлекли его дальше и дальше. Наконец, 2 декабря 1851 он стал во весь рост.
Он в виду штыков и заряженных ружей звал народ к восстанию, под пулями
протестовал против coup dEtat и удалился из Франции, когда нечего было в ней
делать. Раздраженным львом отступил он в Жерсей - оттуда, едва переводя дух,
он бросил в императора своего "Napoleon Ie petit", потом свои "Chati-ments".
Как ни старались бонапартистские агенты при(36)мирить старого поэта с новым
двором - не могли. "Если останутся хоть десять французов в изгнании - я
останусь с ними, если три - я буду в их числе, если останется один - то этот
изгнанник буду я. Я не возвращусь иначе, как в свободную Францию".
Отъезд Гюго из Жерсея в Гернсей, кажется, убедил еще больше его друзей
и его самого в политическом значении, в то время как отъезд этот мог только
убедить в противном. Дело было так. Когда Ф. Пиа написал свое письмо к
королеве Виктории - после ее посещения к Наполеону, он, прочитав его на
митинге, отослал его в редакцию "LHomme". Свентославс
мыслей. Горько ему было из кантональных вождей перейти в какую-нибудь из
лондонских партий. Для лишнего кандидата на великого человека - не было
партии, приятели и поклонники его выручили из беды - они выделились из всех
прочих партий и назвались лондонской революционной коммуной.
La commune revolutionnaire 51 должна была представлять самую красную
сторону демократии и самую коммунистическую - социализма. Она считала себя
вечно начеку, в самых тесных связях с Марьянной и с тем вместе вернейшей
представительницей Бланки in partibus infidelium 52.
Мрачный Бланки, суровый педант и доктринер своего дела, аскет,
исхудавший в тюрьмах, расправил в образе (35) Ф. Пиа свои морщины, подкрасил
в алый цвет свои черные мысли и стал морить со смеху парижскую коммуну в
Лондоне. Выходки Ф. Пиа в его письмах к королеве, к Валевскому, которого он
назвал ex-refugie и ex-Polonais 53, к принцам и проч. были очень забавны -
но в чем сходство с Бланки, я никак не мог добраться, да и вообще в чем
состояла отличительная черта, делившая его от Луи Блана, например, простым
глазом видеть было трудно.
То же должно сказать о жерсейской партии Виктора Гюго.
Виктор Гюго никогда не был в настоящем смысле слова политическим
деятелем. Он слишком поэт, слишком под влиянием своей фантазии - чтоб быть
им. И, конечно, я это говорю не в порицание ему. Социалист-художник, он
вместе с тем был поклонник военной славы, республиканского разгрома,
средневекового романтизма и белых лилий, - виконт и гражданин, пэр
орлеанской Франции и агитатор 2 декабря - это пышная, великая личность - но
не глава партии, несмотря на решительное влияние, которое он имел на два
поколенья. Кого не заставил задуматься над вопросом смертной казни
"Последний день осужденного" и в ком не возбуждали чего-то вроде угрызения
совести резкие, страшно и странно освещенные, на манер Турнера, - картины
общественных язв, бедности и рокового порока?
Февральская революция застала Гюго врасплох, он не понял ее, удивился,
отстал, наделал бездну ошибок и был до тех пор реакционером, пока реакция, в
свою очередь, не опередила его. Приведенный в негодование ценсурой
театральных, пьес и римскими делами, он явился на трибуне конституирующего
Собрания с речами, раздавшимися по всей Франции. Успех и рукоплескания
увлекли его дальше и дальше. Наконец, 2 декабря 1851 он стал во весь рост.
Он в виду штыков и заряженных ружей звал народ к восстанию, под пулями
протестовал против coup dEtat и удалился из Франции, когда нечего было в ней
делать. Раздраженным львом отступил он в Жерсей - оттуда, едва переводя дух,
он бросил в императора своего "Napoleon Ie petit", потом свои "Chati-ments".
Как ни старались бонапартистские агенты при(36)мирить старого поэта с новым
двором - не могли. "Если останутся хоть десять французов в изгнании - я
останусь с ними, если три - я буду в их числе, если останется один - то этот
изгнанник буду я. Я не возвращусь иначе, как в свободную Францию".
Отъезд Гюго из Жерсея в Гернсей, кажется, убедил еще больше его друзей
и его самого в политическом значении, в то время как отъезд этот мог только
убедить в противном. Дело было так. Когда Ф. Пиа написал свое письмо к
королеве Виктории - после ее посещения к Наполеону, он, прочитав его на
митинге, отослал его в редакцию "LHomme". Свентославс