му он думает, что она
должна служить посредницей в доставлении такого письма?
- Найду путь и без вас, - заметил Энгельсон и ушел; письма не присылал,
а через день написал мне записку; в ней, не упоминая ни одним словом о
происшедшем, он писал, что у него открылся геморрой, что он ходить ко мне не
может, а просит посылать детей к нему.
Я сказал, что ответа не будет, и снова дипломатические сношения были
прерваны... оставались военные. Энгельсон и не преминул их употребить в
дело.
Из Ричмонда я осенью 1855 переехал в. St. Johns .Wood. Энгельсон бы."
забыт на несколько месяцев.
Вдруг получаю я весной 1856 от Орсини, которого видел дни два тому
назад, записку, пахнущую картелью... 118
Холодно и учтиво просил он меня разъяснить ему, правда ли, что я и
Саффи распространяем слух, что он австрийский шпион? Он просил меня или дать
полный dementi 119, или указать, от кого я слышал такую гнусную клевету.
Орсини был прав, я поступил бы так же. Может, он должен был бы иметь
побольше доверия к Саффи и ко мне - но обида была велика.
Тот, кто сколько-нибудь знал характер Орсини, мог понять, что такой
человек, задетый в самой святейшей святыне своей чести, не мог остановиться
на полдороге. Дело могло только разрешиться совершенной чистотой нашей или
чьей-нибудь смертью.
С первой минуты мне было ясно, что удар шел от Энгельсона. Он верно
считал на одну сторону орсиниевского характера, но, по счастью, забыл другую
- Орсини соединял с неукротимыми страстями страйное самообуздание, он середь
опасностей был расчетлив, обдумывал каждый шаг и не решался сбрызгу, потому
что, однажды (587) решившись, он не тратил время на критику, на перерешения,
на сомнения, а исполнял. Мы видели это на улице Лепелетье. Так он поступил и
теперь; он, не торопясь, хотел исследовать дело, узнать виновного и потом,
если удастся,. - убить его.
Вторая ошибка Энгельсона состояла в том, что он, без всякой нужды,
замешал Саффи.
Дело было вот в чем: месяцев шесть до нашего разрыва с Энгельсоном я
был как-то утром у m-me Мильнер-Гибсон (жены министра), там я застал Саффи и
Пианчани, они что-то говорили с ней об Орсини. Выходя, я спросил Саффи, о
чем была речь. "Представьте, - отвечал он, - что г-же Мильнер-Гибсон
рассказывали в Женеве, что Орсини подкуплен Австрией..."
Возвратившись в Ричмонд, я передал это Энгельсону. Мы оба были тогда
недовольны Орсини. "Черт с ним совсем!" - заметил Энгельсон, и больше об
этом речи не было.
Когда Орсини удивительным образом спасся из Мантуи, мы вспомнили в
своем тесном кругу об обвинении, слышанном Мильнер-Гибсон. Появление самого
Орсини, его рассказ, его раненая нога бесследно стерли нелепое подозрение.
Я попросил у Орсини назначить свидание. Он звал вечером на другой день.
Утром я пошел к Саффи и показал ему записку Орсини. Он тотчас, как я и ждал,
предложил мне идти. вместе со мною к нему. Огарев, только что приехавший в
Лондон, был свидетелем этого свиданья.
Саффи рассказал разговор у Мильнер-Гибсон с той простотой и чистотой,
которая составляет особенность его характера. Я дополнил остальное. Орсини
подумал и потом сказал:
- Что, у Мильнер-Гибсон могу я спросить об этом?
- Без сомнения, - отвечал Саффи.
- Да, кажется, я погорячился, но, - спросил он меня, - скажите, зачем
же вы говорили с посторонними, а меня не предупредили?
- Вы забываете, Орсини, время,
должна служить посредницей в доставлении такого письма?
- Найду путь и без вас, - заметил Энгельсон и ушел; письма не присылал,
а через день написал мне записку; в ней, не упоминая ни одним словом о
происшедшем, он писал, что у него открылся геморрой, что он ходить ко мне не
может, а просит посылать детей к нему.
Я сказал, что ответа не будет, и снова дипломатические сношения были
прерваны... оставались военные. Энгельсон и не преминул их употребить в
дело.
Из Ричмонда я осенью 1855 переехал в. St. Johns .Wood. Энгельсон бы."
забыт на несколько месяцев.
Вдруг получаю я весной 1856 от Орсини, которого видел дни два тому
назад, записку, пахнущую картелью... 118
Холодно и учтиво просил он меня разъяснить ему, правда ли, что я и
Саффи распространяем слух, что он австрийский шпион? Он просил меня или дать
полный dementi 119, или указать, от кого я слышал такую гнусную клевету.
Орсини был прав, я поступил бы так же. Может, он должен был бы иметь
побольше доверия к Саффи и ко мне - но обида была велика.
Тот, кто сколько-нибудь знал характер Орсини, мог понять, что такой
человек, задетый в самой святейшей святыне своей чести, не мог остановиться
на полдороге. Дело могло только разрешиться совершенной чистотой нашей или
чьей-нибудь смертью.
С первой минуты мне было ясно, что удар шел от Энгельсона. Он верно
считал на одну сторону орсиниевского характера, но, по счастью, забыл другую
- Орсини соединял с неукротимыми страстями страйное самообуздание, он середь
опасностей был расчетлив, обдумывал каждый шаг и не решался сбрызгу, потому
что, однажды (587) решившись, он не тратил время на критику, на перерешения,
на сомнения, а исполнял. Мы видели это на улице Лепелетье. Так он поступил и
теперь; он, не торопясь, хотел исследовать дело, узнать виновного и потом,
если удастся,. - убить его.
Вторая ошибка Энгельсона состояла в том, что он, без всякой нужды,
замешал Саффи.
Дело было вот в чем: месяцев шесть до нашего разрыва с Энгельсоном я
был как-то утром у m-me Мильнер-Гибсон (жены министра), там я застал Саффи и
Пианчани, они что-то говорили с ней об Орсини. Выходя, я спросил Саффи, о
чем была речь. "Представьте, - отвечал он, - что г-же Мильнер-Гибсон
рассказывали в Женеве, что Орсини подкуплен Австрией..."
Возвратившись в Ричмонд, я передал это Энгельсону. Мы оба были тогда
недовольны Орсини. "Черт с ним совсем!" - заметил Энгельсон, и больше об
этом речи не было.
Когда Орсини удивительным образом спасся из Мантуи, мы вспомнили в
своем тесном кругу об обвинении, слышанном Мильнер-Гибсон. Появление самого
Орсини, его рассказ, его раненая нога бесследно стерли нелепое подозрение.
Я попросил у Орсини назначить свидание. Он звал вечером на другой день.
Утром я пошел к Саффи и показал ему записку Орсини. Он тотчас, как я и ждал,
предложил мне идти. вместе со мною к нему. Огарев, только что приехавший в
Лондон, был свидетелем этого свиданья.
Саффи рассказал разговор у Мильнер-Гибсон с той простотой и чистотой,
которая составляет особенность его характера. Я дополнил остальное. Орсини
подумал и потом сказал:
- Что, у Мильнер-Гибсон могу я спросить об этом?
- Без сомнения, - отвечал Саффи.
- Да, кажется, я погорячился, но, - спросил он меня, - скажите, зачем
же вы говорили с посторонними, а меня не предупредили?
- Вы забываете, Орсини, время,