й. К тому же она попалась .не вовремя.
Проснувшаяся Россия требовала, именно тогда, практических советов, а не
философских трактатов по Прудону и Шопенгауэру. (583)
Статья еще не была до конца напечатана, как новая ссора, иного
характера, чем все предыдущие, почти окончательно прервала все сношения
между нами.
Раз, сидя у него, я шутил над тем, что они послали в третий раз за
доктором для маленького, у которого был насморк и легкая простуда.
- Неужели оттого, что мы бедны, - сказала m-me Энгельсон, и вся прежняя
ненависть, удесятеренная, злая, вспыхнула на ее лице, - наш малютка должен
умереть без медицинской помощи? И это говорите вы, социалист, друг моего
мужа, отказавший ему в пятидесяти фунтах и эксплуатирующий его уроками.
Я слушал с удивлением и спросил Энгельсона, делит он это мнение или
нет? Он был сконфужен, пятна выступили у него на лице, он умолял ее
замолчать... она продолжала. Я встал и, перерывая ее, сказал:
- Вы больны и сами кормите, я отвечать вам не стану, но не стану и
слушать... Вероятно, вам не покажется странным, что нога моя не будет больше
в вашем доме.
Энгельсон, печальный и растерянный, схватил шляпу и вышел со мной на
улицу.
- Не принимайте необузданные слова женщины с расстроенными нервами au
pied de la lettre... - Он путался в объяснениях. - Завтра я приду давать
урок, - сказал он, я пожал ему руку и молча пошел домой.
...Все это требует объяснений, и притом самых тяжелых, касающихся не
мнений и общих сфер, а кухни и приходо-расходных книг. Тем не меньше я
сделаю опыт раскрыть и эту сторону. Для патологических исследований -
брезгливость, этот романтизм чистоплотности, не идет.
Энгельсоны вряд имели ли право себя включать в категорию бедных людей.
Они получали из России десять тысяч франков в год, и пять он легко мог
выработать - переводами, обозрениями, учебными книгами; Энгельсон занимался
лингвистикой. Книгопродавец Трюбнер требовал от него лексикон русского
корнесловия и грамматику; он мог давать уроки, как Пьер Леру, как Кинкель,
как Эскирос. Но в качестве русского он брался за все: и за корнесловие, и за
переводы, и за уроки, - ничего не кончал, ничем не стеснялся и не
выработывал ни одной копейки.
Ни муж, ни жена не были расчетливы и не умели устроить своих дел.
Постоянная лихорадка, в которой они (584) жили, не позволяла им думать о
хозяйстве. Он из России уехал без определенного плана и остался в Европе без
всякой цели. Он не взял никаких мер, чтоб спасти свое именье, и un beau jour
114, испугавшись, сделал наскоро какое-то распоряжение, в силу которого
ограничил свой доход на десять тысяч франков, которые получал не совсем
аккуратно, но получал.
Что Энгельсон не вывернется с своими десятью тысячами, было очевидно,
что он не сумеет, с другой стороны, ограничить себя, и это было ясно, - ему
оставалось работать или занимать. Сначала, после приезда в Лондон, он взял у
меня около сорока фунтов... через некоторое время попросил опять... я имел с
ним серьезный дружеский разговор об этом и сказал ему, что готов ссужать
его, но решительно больше десяти фунтов в месяц ему взаймы не дам.
Нахмурился Энгельсон, однако раза два взял по десятифунтовой бумажке и вдруг
написал мне, что ему нужны пятьдесят фунтов, и если я не хочу ему их дать
или не верю, то просит меня занять их под заклад
Проснувшаяся Россия требовала, именно тогда, практических советов, а не
философских трактатов по Прудону и Шопенгауэру. (583)
Статья еще не была до конца напечатана, как новая ссора, иного
характера, чем все предыдущие, почти окончательно прервала все сношения
между нами.
Раз, сидя у него, я шутил над тем, что они послали в третий раз за
доктором для маленького, у которого был насморк и легкая простуда.
- Неужели оттого, что мы бедны, - сказала m-me Энгельсон, и вся прежняя
ненависть, удесятеренная, злая, вспыхнула на ее лице, - наш малютка должен
умереть без медицинской помощи? И это говорите вы, социалист, друг моего
мужа, отказавший ему в пятидесяти фунтах и эксплуатирующий его уроками.
Я слушал с удивлением и спросил Энгельсона, делит он это мнение или
нет? Он был сконфужен, пятна выступили у него на лице, он умолял ее
замолчать... она продолжала. Я встал и, перерывая ее, сказал:
- Вы больны и сами кормите, я отвечать вам не стану, но не стану и
слушать... Вероятно, вам не покажется странным, что нога моя не будет больше
в вашем доме.
Энгельсон, печальный и растерянный, схватил шляпу и вышел со мной на
улицу.
- Не принимайте необузданные слова женщины с расстроенными нервами au
pied de la lettre... - Он путался в объяснениях. - Завтра я приду давать
урок, - сказал он, я пожал ему руку и молча пошел домой.
...Все это требует объяснений, и притом самых тяжелых, касающихся не
мнений и общих сфер, а кухни и приходо-расходных книг. Тем не меньше я
сделаю опыт раскрыть и эту сторону. Для патологических исследований -
брезгливость, этот романтизм чистоплотности, не идет.
Энгельсоны вряд имели ли право себя включать в категорию бедных людей.
Они получали из России десять тысяч франков в год, и пять он легко мог
выработать - переводами, обозрениями, учебными книгами; Энгельсон занимался
лингвистикой. Книгопродавец Трюбнер требовал от него лексикон русского
корнесловия и грамматику; он мог давать уроки, как Пьер Леру, как Кинкель,
как Эскирос. Но в качестве русского он брался за все: и за корнесловие, и за
переводы, и за уроки, - ничего не кончал, ничем не стеснялся и не
выработывал ни одной копейки.
Ни муж, ни жена не были расчетливы и не умели устроить своих дел.
Постоянная лихорадка, в которой они (584) жили, не позволяла им думать о
хозяйстве. Он из России уехал без определенного плана и остался в Европе без
всякой цели. Он не взял никаких мер, чтоб спасти свое именье, и un beau jour
114, испугавшись, сделал наскоро какое-то распоряжение, в силу которого
ограничил свой доход на десять тысяч франков, которые получал не совсем
аккуратно, но получал.
Что Энгельсон не вывернется с своими десятью тысячами, было очевидно,
что он не сумеет, с другой стороны, ограничить себя, и это было ясно, - ему
оставалось работать или занимать. Сначала, после приезда в Лондон, он взял у
меня около сорока фунтов... через некоторое время попросил опять... я имел с
ним серьезный дружеский разговор об этом и сказал ему, что готов ссужать
его, но решительно больше десяти фунтов в месяц ему взаймы не дам.
Нахмурился Энгельсон, однако раза два взял по десятифунтовой бумажке и вдруг
написал мне, что ему нужны пятьдесят фунтов, и если я не хочу ему их дать
или не верю, то просит меня занять их под заклад