радости и ожиданья.
Утром 4 марта я вхожу, по обыкновению, часов в восемь в свой кабинет,
развертываю "Теймс", читаю, читаю десять раз и не понимаю, не смею понять
грамматический смысл слов, поставленных в заглавие телеграфической новости:
"The death of the emperor of Russia" 111.
He помня себя, бросился я с "Теймсом" в. руке в столовую, я искал
детей, домашних, чтоб сообщить им великую новость, и со слезами искренней
радости на глазах подал им газету... Несколько лет свалилось у меня с плеч
долой, я это чувствовал. Остаться дома было невозможно. Тогда в Ричмонде жил
Энгельсон, я наскоро оделся и хотел идти к нему, но он предупредил меня и
был уже в передней, мы бросились друг другу на шею и не могли ничего
сказать, кроме слов: "Ну, наконец-то он умер!" Энгельсон, по своему
обыкновению, прыгал, перецеловал всех в доме, пел, плясал, и мы еще не
успели прийти в себя, как вдруг карета остановилась у моего подъезда и
кто-то неистово дернул, колокольчик, трое поляков прискакали из Лондона в
Твикнем, не дожидаясь поезда железной дороги, меня поздравить.
Я велел подать шампанского, - никто не думал о том, что все это было
часов в одиннадцать утра или ранее. Потом без всякой нужды мы поехали все в
Лондон. На улицах, на бирже, в трактирах только и речи было о смерти
Николая, я не видал ни одного человека, который бы не легче дышал, узнавши,
что это бельмо снято с глаз че(582)ловечества, и не радовался бы, что этот
тяжелый тиран в ботфортах, наконец, зачислен по химии.
В воскресенье дом мой был полон с утра; французские, польские рефюжье,
немцы, итальянцы, даже английские знакомые приходили, уходили с сияющим
лицом, день был ясный, теплый, после обеда мы вышли в сад.
На берегу Темзы играли мальчишки, я подозвал их к решетке и сказал им,
что мы празднуем смерть их и нашего врага, бросил им на пиво и конфекты
целую горсть мелкого серебра. "Уре! Уре! - кричали мальчишки, - Impernikel
is dead! Impernikel is dead!" 112 Гости стали им тоже бросать сикспенсы и
трипенсы, мальчишки принесли элю, пирогов, кексов, привели шарманку и
принялись плясать. После этого, пока я жил в Твикнеме, мальчишки всякий раз,
когда встречали меня на улице, снимали шапку и кричали: "Impernikel is dead
- Уре!"
Смерть Николая удесятерила надежды и силы. Я тотчас написал
напечатанное потом письмо к императору Александру и решился издавать
"Полярную звезду".
"Да здравствует разум!" - невольно сорвалось с языка в начале
программы, - "Полярная звезда" скрылась за тучами николаевского
царствования; Николай прошел, и "Полярная звезда" явится снова в день нашей
великой пятницы, в тот день, в который пять виселиц сделались для нас пятью
распятиями".
...Толчок был силен, живителен, работа закипела вдвое. Я объявил, что
издаю "Полярную звезду". Энгельсон принялся, наконец, за свою статью о
социализме, о которой еще говорил в Италии. Можно было думать, что мы
проработаем года два или больше... но раздражительное самолюбие его делало
всякую работу с ним невыносимой. Жена его поддерживала в нем его опьянение
собой. "Статья моего мужа, - говорила она, - будет считаться новой эпохой в
истории русской мысли. Если он ничего больше не напишет, то место его в
истории упрочено". Статья "Что такое государство?" 113 была хороша, но успех
ее не оправдал семейных ожидани
Утром 4 марта я вхожу, по обыкновению, часов в восемь в свой кабинет,
развертываю "Теймс", читаю, читаю десять раз и не понимаю, не смею понять
грамматический смысл слов, поставленных в заглавие телеграфической новости:
"The death of the emperor of Russia" 111.
He помня себя, бросился я с "Теймсом" в. руке в столовую, я искал
детей, домашних, чтоб сообщить им великую новость, и со слезами искренней
радости на глазах подал им газету... Несколько лет свалилось у меня с плеч
долой, я это чувствовал. Остаться дома было невозможно. Тогда в Ричмонде жил
Энгельсон, я наскоро оделся и хотел идти к нему, но он предупредил меня и
был уже в передней, мы бросились друг другу на шею и не могли ничего
сказать, кроме слов: "Ну, наконец-то он умер!" Энгельсон, по своему
обыкновению, прыгал, перецеловал всех в доме, пел, плясал, и мы еще не
успели прийти в себя, как вдруг карета остановилась у моего подъезда и
кто-то неистово дернул, колокольчик, трое поляков прискакали из Лондона в
Твикнем, не дожидаясь поезда железной дороги, меня поздравить.
Я велел подать шампанского, - никто не думал о том, что все это было
часов в одиннадцать утра или ранее. Потом без всякой нужды мы поехали все в
Лондон. На улицах, на бирже, в трактирах только и речи было о смерти
Николая, я не видал ни одного человека, который бы не легче дышал, узнавши,
что это бельмо снято с глаз че(582)ловечества, и не радовался бы, что этот
тяжелый тиран в ботфортах, наконец, зачислен по химии.
В воскресенье дом мой был полон с утра; французские, польские рефюжье,
немцы, итальянцы, даже английские знакомые приходили, уходили с сияющим
лицом, день был ясный, теплый, после обеда мы вышли в сад.
На берегу Темзы играли мальчишки, я подозвал их к решетке и сказал им,
что мы празднуем смерть их и нашего врага, бросил им на пиво и конфекты
целую горсть мелкого серебра. "Уре! Уре! - кричали мальчишки, - Impernikel
is dead! Impernikel is dead!" 112 Гости стали им тоже бросать сикспенсы и
трипенсы, мальчишки принесли элю, пирогов, кексов, привели шарманку и
принялись плясать. После этого, пока я жил в Твикнеме, мальчишки всякий раз,
когда встречали меня на улице, снимали шапку и кричали: "Impernikel is dead
- Уре!"
Смерть Николая удесятерила надежды и силы. Я тотчас написал
напечатанное потом письмо к императору Александру и решился издавать
"Полярную звезду".
"Да здравствует разум!" - невольно сорвалось с языка в начале
программы, - "Полярная звезда" скрылась за тучами николаевского
царствования; Николай прошел, и "Полярная звезда" явится снова в день нашей
великой пятницы, в тот день, в который пять виселиц сделались для нас пятью
распятиями".
...Толчок был силен, живителен, работа закипела вдвое. Я объявил, что
издаю "Полярную звезду". Энгельсон принялся, наконец, за свою статью о
социализме, о которой еще говорил в Италии. Можно было думать, что мы
проработаем года два или больше... но раздражительное самолюбие его делало
всякую работу с ним невыносимой. Жена его поддерживала в нем его опьянение
собой. "Статья моего мужа, - говорила она, - будет считаться новой эпохой в
истории русской мысли. Если он ничего больше не напишет, то место его в
истории упрочено". Статья "Что такое государство?" 113 была хороша, но успех
ее не оправдал семейных ожидани