ором он просил окончить несчастную
размолвку и соединиться на общее дело. Разумеется, я ему протянул обе руки.
Вместо ответа он явился сам в Лондон на несколько дней и остановился у меня.
Рыдая и смеясь, просил он забвения прошлого... осыпал меня словами дружбы и
снова схватил мою руку и прижал ее к своим губам. Я обнял его, глубоко
тронутый и в твердой уверенности, что ссора не возобновится.
Но уже через несколько дней показались облака, мало предвещавшие
хорошего. Оттенок фатализма, бонапартизма, который проглядывал в его письмах
из Женевы, - вырос. Из ненависти к Николаю и хористам французской революции
1848 года он переходил arme et bagage 109 в враждебный стан. Мы поспорили,
он был упорен. Зная, как он бросается в крайности и как быстро возвращается,
я ждал отлива, но его не было.
По несчастью, Энгельсон возился тогда с удивительным проектом, в
который был страстно влюблен.
Он выдумал воздушную батарею, то есть шар, начиненный горючими
веществами и вместе с тем печатными воззваниями. Дело было при начале
Крымской кампании. Энгельсон предлагал пускать такие шары с кораблей на
балтийские берега. Проект этот мне очень не нравился; что за пропаганда с
прожектилями, что за смысл нам, русским, жечь финские деревни, помогать
Наполеону и Англии? К тому же Энгельсон не открыл никакого нового средства
направлять воздушные шары. Я мало возражал на его план, воображая, что он
сам бросит эти бредни.
Не тут-то было. Он отправился с своим проектом к Маццини, к Ворцелю.
Маццини сказал, что он такого рода делами не занимается, а готов переслать
через своих друзей его проект военному министру. Из министерства ответили
уклончиво и без отказа проект оставили в стороне. Он просил меня собрать
двух-трех военных из рефюжье и (579) предложить им вопрос о шаре. Все были
против, и я еще и еще раз говорил ему, что и я против, что наше дело, наша
сила - пропаганда и пропаганда, что мы падем нравственно, становясь на одну
сторону с Наполеоном, и погубим себя в глазах России, faisant cause commune
110 с врагами ее. Энгельсон сердился, выходил из себя. Он ехал в Лондон на
верное торжество, и, встретивши оппозицию даже во мне, незаметно возвращался
к неприязни.
Вскоре он отправился за женой и привез ее в мае месяце в Лондон. В их
отношениях сделалась совершенная перемена, она была беременна, он - в
восторге от будущего ребенка. Ссоры, размолвки, объяснения - все прошло. Она
с каким-то лунатическим мистицизмом и полупомешательством вертела столы и
занималась спиритизмом. Духи ей предсказывали многое и между прочим скорую
смерть мою. Он читал Шопенгауэра и, улыбаясь, говорил мне, что всеми силами
мирволит мистическому направлению ее, что эта вера и экзальтация вносит мир
и покой в ее душу.
Со мной она обошлась дружески, может, в ожидании близкой смерти,
приходила ко мне с работой и заставляла меня читать главы из "Былого и думы"
и новые статьи. Когда через месяц начались опять размолвки из-за
бонапартизма и воздушных шаров, она являлась примирительницей, - приходила
ко мне, прося пощады больному и уверяя, что всегда весной на Энгельсона
находит ипохондрическое расположение, в котором он сам не знает, что делает.
Ее покойная кротость была кротость победителя, милосердие полного
торжества. Энгельсон, воображавший, что он ее держит в руках вертящимися
столами, упустил
размолвку и соединиться на общее дело. Разумеется, я ему протянул обе руки.
Вместо ответа он явился сам в Лондон на несколько дней и остановился у меня.
Рыдая и смеясь, просил он забвения прошлого... осыпал меня словами дружбы и
снова схватил мою руку и прижал ее к своим губам. Я обнял его, глубоко
тронутый и в твердой уверенности, что ссора не возобновится.
Но уже через несколько дней показались облака, мало предвещавшие
хорошего. Оттенок фатализма, бонапартизма, который проглядывал в его письмах
из Женевы, - вырос. Из ненависти к Николаю и хористам французской революции
1848 года он переходил arme et bagage 109 в враждебный стан. Мы поспорили,
он был упорен. Зная, как он бросается в крайности и как быстро возвращается,
я ждал отлива, но его не было.
По несчастью, Энгельсон возился тогда с удивительным проектом, в
который был страстно влюблен.
Он выдумал воздушную батарею, то есть шар, начиненный горючими
веществами и вместе с тем печатными воззваниями. Дело было при начале
Крымской кампании. Энгельсон предлагал пускать такие шары с кораблей на
балтийские берега. Проект этот мне очень не нравился; что за пропаганда с
прожектилями, что за смысл нам, русским, жечь финские деревни, помогать
Наполеону и Англии? К тому же Энгельсон не открыл никакого нового средства
направлять воздушные шары. Я мало возражал на его план, воображая, что он
сам бросит эти бредни.
Не тут-то было. Он отправился с своим проектом к Маццини, к Ворцелю.
Маццини сказал, что он такого рода делами не занимается, а готов переслать
через своих друзей его проект военному министру. Из министерства ответили
уклончиво и без отказа проект оставили в стороне. Он просил меня собрать
двух-трех военных из рефюжье и (579) предложить им вопрос о шаре. Все были
против, и я еще и еще раз говорил ему, что и я против, что наше дело, наша
сила - пропаганда и пропаганда, что мы падем нравственно, становясь на одну
сторону с Наполеоном, и погубим себя в глазах России, faisant cause commune
110 с врагами ее. Энгельсон сердился, выходил из себя. Он ехал в Лондон на
верное торжество, и, встретивши оппозицию даже во мне, незаметно возвращался
к неприязни.
Вскоре он отправился за женой и привез ее в мае месяце в Лондон. В их
отношениях сделалась совершенная перемена, она была беременна, он - в
восторге от будущего ребенка. Ссоры, размолвки, объяснения - все прошло. Она
с каким-то лунатическим мистицизмом и полупомешательством вертела столы и
занималась спиритизмом. Духи ей предсказывали многое и между прочим скорую
смерть мою. Он читал Шопенгауэра и, улыбаясь, говорил мне, что всеми силами
мирволит мистическому направлению ее, что эта вера и экзальтация вносит мир
и покой в ее душу.
Со мной она обошлась дружески, может, в ожидании близкой смерти,
приходила ко мне с работой и заставляла меня читать главы из "Былого и думы"
и новые статьи. Когда через месяц начались опять размолвки из-за
бонапартизма и воздушных шаров, она являлась примирительницей, - приходила
ко мне, прося пощады больному и уверяя, что всегда весной на Энгельсона
находит ипохондрическое расположение, в котором он сам не знает, что делает.
Ее покойная кротость была кротость победителя, милосердие полного
торжества. Энгельсон, воображавший, что он ее держит в руках вертящимися
столами, упустил