одно из виду, что она вертела не столько столами, но и им,
и что он больше, чем столы, всегда отвечал то, что она хотела.
Одним вечером Энгельсон снова заспорил о своих шарах с одним французом,
наговорил ему разных колкостей, тот отделался иронией и, разумеется, взбесил
Энгельсона еще больше. Он схватил шляпу и убежал. Поутру я пошел к нему,
чтоб объясниться по этому поводу.
Я его застал за письменным столом, с лицом, совершенно искаженным
вчерашней злобой, с безумным выражением глаз. Он сказал мне, что француз
(рефюжье, (580) которого я знал давно и знаю теперь) - шпион, что он его
разоблачит, убьет, и подал мне письмо, только что написанное и адресованное
какому-то доктору медицины в Париже, в письме он припутал людей, живущих в
Париже, и клеветална выходцев в Лондоне. Я остолбенел.
- И вы это письмо намерены послать?
- Сейчас.
- По почте?
- По почте.
- Это - донос, - сказал я и бросил на стол его. маранье. - Если вы
пошлете это письмо...
- Так что? - закричал он, перерывая меня голосом сиплым, диким, - вы
хотите грозить мне, чем? Не боюсь я ни вас, ни подлых друзей ваших! - при
этом он вскочил, раскрыл большой нож и, махая им, кричал, задыхаясь: - Ну,
ну, покажите-ка прыть... Покажу и я вам, не угодно ли попробовать?.. милости
просим!
Я обернулся к его жене и, сказавши:
- Что это он у вас, совсем с ума сошел? Вы бы убрали его куда-нибудь...
- вышел вон.
И на этот раз m-me Энгельсон явилась примирительницей. Она пришла ко
мне утром, прося забыть, что было вчера. Письмо он изодрал, - был болен,
печален. Она принимала все это за несчастье, за физическое расстройство,
боялась, что он сильно занеможет, плакала. Я уступил ей.
Затем мы переехали в Ричмонд, и Энгельсон тоже. Рождение сына и первые
месяцы хлопот об нем оживили Энгельсона; он потерял голову от радости, в
минуту рождения малютки он обнял и расцеловал сначала горничную, потом
старуху, хозяйку дома... Страх о здоровье маленького, новость отцовского
чувства, новость самого младенца заняли Энгельсона на несколько месяцев, и
все шло опять ладно.
Вдруг получаю от него большой пакет при записочке, чтоб я прочел
вложенную бумагу и сказал откровенно мое мнение. Это было письмо к
французскому министру военных дел. В нем он снова предлагал шары, бомбы и
статьи. Я нашел все дурным, от пути, к которому он обращался, до слога, мало
сохранившего достоинство, и высказал это.
Энгельсон отвечал дерзкой запиской и начал дуться.
Вслед за тем он мне дал другую рукопись для напечатания. Я не скрыл от
него, что действие ее на русских будет прескверное и что я не советую
печатать. Энгельсон (581) упрекнул меня в желании завести ценсуру и говорил,
что я, вероятно, устроил типографию исключительно для печати моих
"бессмертных творений". Я напечатал рукопись, но чутье мое оправдалось, она
возбудила в России общее негодование.
Все это показывало, что новый разрыв не далек. Признаюсь, на этот раз я
не много об этом жалел. Перемежающаяся лихорадка с пароксизмами дружбы и
ненависти, целованья рук и нравственных заушений мне надоели. Энгельсон
перешел за черту, за которой не могли даже спасать ни воспоминания, ни
благодарность. Я его меньше и меньше любил и хладнокровнее ждал, что будет.
Тут случилось событие, которое своей важностью покрыло на время все
споры и раздоры одним чувством
и что он больше, чем столы, всегда отвечал то, что она хотела.
Одним вечером Энгельсон снова заспорил о своих шарах с одним французом,
наговорил ему разных колкостей, тот отделался иронией и, разумеется, взбесил
Энгельсона еще больше. Он схватил шляпу и убежал. Поутру я пошел к нему,
чтоб объясниться по этому поводу.
Я его застал за письменным столом, с лицом, совершенно искаженным
вчерашней злобой, с безумным выражением глаз. Он сказал мне, что француз
(рефюжье, (580) которого я знал давно и знаю теперь) - шпион, что он его
разоблачит, убьет, и подал мне письмо, только что написанное и адресованное
какому-то доктору медицины в Париже, в письме он припутал людей, живущих в
Париже, и клеветална выходцев в Лондоне. Я остолбенел.
- И вы это письмо намерены послать?
- Сейчас.
- По почте?
- По почте.
- Это - донос, - сказал я и бросил на стол его. маранье. - Если вы
пошлете это письмо...
- Так что? - закричал он, перерывая меня голосом сиплым, диким, - вы
хотите грозить мне, чем? Не боюсь я ни вас, ни подлых друзей ваших! - при
этом он вскочил, раскрыл большой нож и, махая им, кричал, задыхаясь: - Ну,
ну, покажите-ка прыть... Покажу и я вам, не угодно ли попробовать?.. милости
просим!
Я обернулся к его жене и, сказавши:
- Что это он у вас, совсем с ума сошел? Вы бы убрали его куда-нибудь...
- вышел вон.
И на этот раз m-me Энгельсон явилась примирительницей. Она пришла ко
мне утром, прося забыть, что было вчера. Письмо он изодрал, - был болен,
печален. Она принимала все это за несчастье, за физическое расстройство,
боялась, что он сильно занеможет, плакала. Я уступил ей.
Затем мы переехали в Ричмонд, и Энгельсон тоже. Рождение сына и первые
месяцы хлопот об нем оживили Энгельсона; он потерял голову от радости, в
минуту рождения малютки он обнял и расцеловал сначала горничную, потом
старуху, хозяйку дома... Страх о здоровье маленького, новость отцовского
чувства, новость самого младенца заняли Энгельсона на несколько месяцев, и
все шло опять ладно.
Вдруг получаю от него большой пакет при записочке, чтоб я прочел
вложенную бумагу и сказал откровенно мое мнение. Это было письмо к
французскому министру военных дел. В нем он снова предлагал шары, бомбы и
статьи. Я нашел все дурным, от пути, к которому он обращался, до слога, мало
сохранившего достоинство, и высказал это.
Энгельсон отвечал дерзкой запиской и начал дуться.
Вслед за тем он мне дал другую рукопись для напечатания. Я не скрыл от
него, что действие ее на русских будет прескверное и что я не советую
печатать. Энгельсон (581) упрекнул меня в желании завести ценсуру и говорил,
что я, вероятно, устроил типографию исключительно для печати моих
"бессмертных творений". Я напечатал рукопись, но чутье мое оправдалось, она
возбудила в России общее негодование.
Все это показывало, что новый разрыв не далек. Признаюсь, на этот раз я
не много об этом жалел. Перемежающаяся лихорадка с пароксизмами дружбы и
ненависти, целованья рук и нравственных заушений мне надоели. Энгельсон
перешел за черту, за которой не могли даже спасать ни воспоминания, ни
благодарность. Я его меньше и меньше любил и хладнокровнее ждал, что будет.
Тут случилось событие, которое своей важностью покрыло на время все
споры и раздоры одним чувством