не брат". - Когда Т. (при свидетеле)
объявлял, что он осужден "на вечность + Два года", я также поверил этому и
даже пересказал это некоторым людям. Вчера мне г-жа Т. сказала, что ее муж
никогда не был осужден. Ergo 106, я в глазах тех, кому я пересказал его
ложь, такой же благер, как он. Это мне неприятно. Кто виноват? Разумеется,
я, потому что я был "молод, легковерен"; но и они виноваты, потому что они
лгали. Нет, таких благеров, как я увидел в Ницце, я ни на Руси, ни инде еще
не видал. В письме моем к вам от 19 января я сказал вам, что я хочу без
эскландра 107 удалиться от этих людей, они бо мне антипатичны. Написал же я
вам это потому, что с вами я хочу играть в открытую. Но, погруженный в себя,
вы не поняли этой весьма простой мысли. Иначе вы, вероятно, не дали бы мне и
самого пустого поручения к Т. - Вы тоже говорили, что вы удаляетесь от
людей, но вместе с тем просите их вам писать. Я не умею таким образом
удаляться.
Полагая, что в серьезных делах откровенность есть необходимое условие
честности, я имею еще следующее ска(577)зать вам, не теряя времени: вы
пишете мне, что, отправив генерала в Австралию и дав бессрочный отпуск всем,
вы останетесь при мне и при врагах и что, если б к тому же я поустоялся и
меньше зависел от своих и не своих нервных тревог и капризцов, то вы со мною
сделали бы un bout de chemin 108. Я должен на это вам ответить, что, не
чувствуя в себе ни охоты, ни таланта к ролям, и особенно трагическим, я
готов, если вам угодно, служить вам моим советом, но не делом..."
Конечно, я не предполагал, чтоб человек, который слезами, рыданием
вызвал меня на трудно произносимые доверия, человек, так близко подошедший
ко мне и на которого я опирался как на брата в минуты слабости и бессилья,
когда боль переходила человеческую емкость, - что очевидец, свидетель всего,
что было, примет мои несчастья за котурны и декорации, которыми я
воспользуюсь, чтоб играть трагическую роль. Восхищаясь моей книгой, он
заискивал в ней камни и откладывал их за пазуху, чтоб при случае пустить в
меня. Ему мало было оборвать настоящее, он грязнил, опошлял прошедшее;
разрываясь со мной, он не почтил его унылым чувством молчания, а покрыл его
безжалостной бранью и ироническим шпыняньем-
Больно мне было это письмо, очень больно.
Я отвечал ему грустно, сквозь затаенные слезы, я прощался с ним и
просил его прекратить переписку.
Затем наступило между нами совершеннейшее молчание...
С Энгельсоном еще раз что-то оторвалось внутри, я становился еще
беднее, еще разобщеннее, холод кругом, ничего близкого... иногда будто
теплее протягивалась рука, какой-нибудь фанатик без пониманья, не
разобравший сначала, что мы не одной религии, быстро подходил и так же
быстро отворачивался. Впрочем, я и сам не искал большой близости с людьми; я
привыкал к встречным и проходящим, к разным анонимам, от которых ничего не
требовал и которым ничего не давал, кроме сигар, вина и иногда денег. Одно
спасение было в работе, я писал "Былое и думы" и устроивал русскую
типографию в Лондоне. (578)
VI
Прошел год. Типография была в полном ходу, ее заметили в Лондоне и
боялись в России. Весною 1854 года я получил от Марьи Каспаровны небольшую
рукопись. Догадаться было не трудно, что ее писал Энгельсон. Я тотчас
напечатал ее.
Потом пришло от него письмо, в кот
объявлял, что он осужден "на вечность + Два года", я также поверил этому и
даже пересказал это некоторым людям. Вчера мне г-жа Т. сказала, что ее муж
никогда не был осужден. Ergo 106, я в глазах тех, кому я пересказал его
ложь, такой же благер, как он. Это мне неприятно. Кто виноват? Разумеется,
я, потому что я был "молод, легковерен"; но и они виноваты, потому что они
лгали. Нет, таких благеров, как я увидел в Ницце, я ни на Руси, ни инде еще
не видал. В письме моем к вам от 19 января я сказал вам, что я хочу без
эскландра 107 удалиться от этих людей, они бо мне антипатичны. Написал же я
вам это потому, что с вами я хочу играть в открытую. Но, погруженный в себя,
вы не поняли этой весьма простой мысли. Иначе вы, вероятно, не дали бы мне и
самого пустого поручения к Т. - Вы тоже говорили, что вы удаляетесь от
людей, но вместе с тем просите их вам писать. Я не умею таким образом
удаляться.
Полагая, что в серьезных делах откровенность есть необходимое условие
честности, я имею еще следующее ска(577)зать вам, не теряя времени: вы
пишете мне, что, отправив генерала в Австралию и дав бессрочный отпуск всем,
вы останетесь при мне и при врагах и что, если б к тому же я поустоялся и
меньше зависел от своих и не своих нервных тревог и капризцов, то вы со мною
сделали бы un bout de chemin 108. Я должен на это вам ответить, что, не
чувствуя в себе ни охоты, ни таланта к ролям, и особенно трагическим, я
готов, если вам угодно, служить вам моим советом, но не делом..."
Конечно, я не предполагал, чтоб человек, который слезами, рыданием
вызвал меня на трудно произносимые доверия, человек, так близко подошедший
ко мне и на которого я опирался как на брата в минуты слабости и бессилья,
когда боль переходила человеческую емкость, - что очевидец, свидетель всего,
что было, примет мои несчастья за котурны и декорации, которыми я
воспользуюсь, чтоб играть трагическую роль. Восхищаясь моей книгой, он
заискивал в ней камни и откладывал их за пазуху, чтоб при случае пустить в
меня. Ему мало было оборвать настоящее, он грязнил, опошлял прошедшее;
разрываясь со мной, он не почтил его унылым чувством молчания, а покрыл его
безжалостной бранью и ироническим шпыняньем-
Больно мне было это письмо, очень больно.
Я отвечал ему грустно, сквозь затаенные слезы, я прощался с ним и
просил его прекратить переписку.
Затем наступило между нами совершеннейшее молчание...
С Энгельсоном еще раз что-то оторвалось внутри, я становился еще
беднее, еще разобщеннее, холод кругом, ничего близкого... иногда будто
теплее протягивалась рука, какой-нибудь фанатик без пониманья, не
разобравший сначала, что мы не одной религии, быстро подходил и так же
быстро отворачивался. Впрочем, я и сам не искал большой близости с людьми; я
привыкал к встречным и проходящим, к разным анонимам, от которых ничего не
требовал и которым ничего не давал, кроме сигар, вина и иногда денег. Одно
спасение было в работе, я писал "Былое и думы" и устроивал русскую
типографию в Лондоне. (578)
VI
Прошел год. Типография была в полном ходу, ее заметили в Лондоне и
боялись в России. Весною 1854 года я получил от Марьи Каспаровны небольшую
рукопись. Догадаться было не трудно, что ее писал Энгельсон. Я тотчас
напечатал ее.
Потом пришло от него письмо, в кот