редательства, и я
написал Энгельсону, что стыдно так бранить людей, с которыми жизнь нас
свела, что, несмотря на их недостатки, все же они люди хорошие, как он сам
знает. В заключение я говорил, что стыдно так преувеличивать всякое дело и
ахать, и охать, и приходить в отчаяние от шалостей пятилетнего, ребенка.
(575)
Этого было довольно. Пламенный почитатель мой, друг, целовавший в
порыве энтузиазма мою руку, приходивший ко мне делить всякую печаль и
предлагавший мне кровь свою и свою жизнь, не на словах, а в самом деле...
этот человек, связанный со мной своею исповедью и моими несчастьями, которых
был свидетелем, гробом, за которым мы шли вместе, - все забыл. Его самолюбие
было затронуто... ему надобно было отомстить, - он и отомстил. Через четыре
дня я получил от него следующий ответ:
"2 февраля 1853.
Слухи носятся, что вы решились ехать сюда; здоровье Марии Каспаровны,
кажется, восстанавливается (по крайней мере на прошедшей неделе она стала
пободрее духом, встает с постели минут на пять, имеет аппетит); о поручении,
данном вами мне к Т., имею только то сказать, что вещи, которые генерал
просит его приготовить, не у Т., а оставлены им у Фогта в Женеве, что мадам
Т. находит "peu gracieux" 105 ваше молчание и прибавляет, что переписка с
вами не могла бы причинить им неприятностей.
Словом, до вашего приезда я мог бы и не писать вам, если б мне не
пришло на ум, что молчание часто может быть принято за знак согласия. Я не
хочу вводить или продержать вас в заблуждении насчет меня: я не согласен с
тем, что сказано в последнем вашем письме ко мне (от 28 января).
Вот ваши слова: "Ну, скажите, стоило ли так расходиться - и биби - и
младенец - и уж ай, ай, ай, и уж боже мой. Ну, подумайте, достойно ли это
вас. И что нового! Вы людей знали и видели. Я становлюсь с каждым днем
снисходительнее и дальше от людей".
На это отвечаю, "е вдаваясь нынешний раз в диссертацию о
респектабельности вообще и даже не поздравляя вас с вашим довольством самим
собою, - что, разумеется, смешон человек, который, облепленный комарами или
клопами, впадает в ярость и бешенство, но что еще смешнее тот, который,
страдая от нападений таких насекомых, усиливается придать себе вид
равнодушия стоического. (576)
Вы, может быть, с этим не согласны, потому что вы ставите роль выше
всего. Не сердитесь! Погодите! Дайте договорить. В первой главе вашего "Vom
andern Ufer", в русском и немецком текстах, следующие ваши слова:
"Человек любит эффект, ролю, особенно трагическую; страдать хорошо,
благородно, предполагает несчастье; страдание отвлекает, утешает... да, да,
утешает". - Как я уже в Ницце вам говорил, я сначала принял было это ваше
изречение за обмолвку, хотя и не хорошую. Тогда вы мне возразили, что вы не
помните этих слов.
Нисколько не относя исключительно к вам эти слова, то есть не полагая,
чтоб вы о людях вообще судили в этом случае по самому себе, я до сих пор
думал, что это ваше изречение, как большая часть des Reflexions de la
Rochefoucauld, на которые оно очень похоже, как мастерски однажды сделанная
Белинским характеристика талантливых людей нашего времени - ипербола, шутка.
И потому, когда я узнал, что X. в Швейцарии вознегодовал на генерала за его
образ действия в вашем деле, я принял это его негодование не за роль, а за
чувство и написал вам: "Да, я вижу, X. м
написал Энгельсону, что стыдно так бранить людей, с которыми жизнь нас
свела, что, несмотря на их недостатки, все же они люди хорошие, как он сам
знает. В заключение я говорил, что стыдно так преувеличивать всякое дело и
ахать, и охать, и приходить в отчаяние от шалостей пятилетнего, ребенка.
(575)
Этого было довольно. Пламенный почитатель мой, друг, целовавший в
порыве энтузиазма мою руку, приходивший ко мне делить всякую печаль и
предлагавший мне кровь свою и свою жизнь, не на словах, а в самом деле...
этот человек, связанный со мной своею исповедью и моими несчастьями, которых
был свидетелем, гробом, за которым мы шли вместе, - все забыл. Его самолюбие
было затронуто... ему надобно было отомстить, - он и отомстил. Через четыре
дня я получил от него следующий ответ:
"2 февраля 1853.
Слухи носятся, что вы решились ехать сюда; здоровье Марии Каспаровны,
кажется, восстанавливается (по крайней мере на прошедшей неделе она стала
пободрее духом, встает с постели минут на пять, имеет аппетит); о поручении,
данном вами мне к Т., имею только то сказать, что вещи, которые генерал
просит его приготовить, не у Т., а оставлены им у Фогта в Женеве, что мадам
Т. находит "peu gracieux" 105 ваше молчание и прибавляет, что переписка с
вами не могла бы причинить им неприятностей.
Словом, до вашего приезда я мог бы и не писать вам, если б мне не
пришло на ум, что молчание часто может быть принято за знак согласия. Я не
хочу вводить или продержать вас в заблуждении насчет меня: я не согласен с
тем, что сказано в последнем вашем письме ко мне (от 28 января).
Вот ваши слова: "Ну, скажите, стоило ли так расходиться - и биби - и
младенец - и уж ай, ай, ай, и уж боже мой. Ну, подумайте, достойно ли это
вас. И что нового! Вы людей знали и видели. Я становлюсь с каждым днем
снисходительнее и дальше от людей".
На это отвечаю, "е вдаваясь нынешний раз в диссертацию о
респектабельности вообще и даже не поздравляя вас с вашим довольством самим
собою, - что, разумеется, смешон человек, который, облепленный комарами или
клопами, впадает в ярость и бешенство, но что еще смешнее тот, который,
страдая от нападений таких насекомых, усиливается придать себе вид
равнодушия стоического. (576)
Вы, может быть, с этим не согласны, потому что вы ставите роль выше
всего. Не сердитесь! Погодите! Дайте договорить. В первой главе вашего "Vom
andern Ufer", в русском и немецком текстах, следующие ваши слова:
"Человек любит эффект, ролю, особенно трагическую; страдать хорошо,
благородно, предполагает несчастье; страдание отвлекает, утешает... да, да,
утешает". - Как я уже в Ницце вам говорил, я сначала принял было это ваше
изречение за обмолвку, хотя и не хорошую. Тогда вы мне возразили, что вы не
помните этих слов.
Нисколько не относя исключительно к вам эти слова, то есть не полагая,
чтоб вы о людях вообще судили в этом случае по самому себе, я до сих пор
думал, что это ваше изречение, как большая часть des Reflexions de la
Rochefoucauld, на которые оно очень похоже, как мастерски однажды сделанная
Белинским характеристика талантливых людей нашего времени - ипербола, шутка.
И потому, когда я узнал, что X. в Швейцарии вознегодовал на генерала за его
образ действия в вашем деле, я принял это его негодование не за роль, а за
чувство и написал вам: "Да, я вижу, X. м