янят и, вступая в темную игру страстей, трудно
остановиться и трудно что-нибудь разглядеть. Обыкновенно свет вносится в
комнату на шум уже совершившегося преступления, то есть когда, с одной
стороны, неисправимая беда, с другой - угрызение совести.
IV
...О несчастьях, обрушившихся на меня в 1851 и 1852 годах, я говорю в
другом месте. Энгельсон много облегчения внес в мою печальную жизнь. Мы с
ним долго прожили бы возле кладбищ, но беспокойное самолюбие его жены не
пощадило и траура.
Несколько недель после похорон Энгельсон, печальный, встревоженный,
видимо, нехотя и, видимо, не от себя, спросил меня, не думаю ли я поручить
его жене воспитание моих детей.
Я отвечал, что дети, кроме моего сына, поедут в Париж с Марьей
Каспаровной и что я откровенно ему признаюсь, что его предложенья принять не
могу.
Ответ мой огорчил его, огорчать его мне было больно.
- Скажите мне, положивши руку на сердце, считаете ли вы вашу жену
способной воспитывать детей?. (572)
- Нет, - отвечал, в свою очередь, Энгельсон, - но... но, может, это -
planche de salut 102 для нее; она все-таки страдает, как прежде, а тут ваше
доверие, новый долг.
- Ну, а как опыт не удастся?
- Вы правы, не будем говорить об этом, а тяжело. Энгельсон был
действительно согласен со мной и замолчал. Но она не ожидала такого простого
ответа; уступить на этом вопросе я не мог, она не хотела, и, вне себя от
досады, тотчас решилась увезти Энгельсона из Ниццы. Дня через три он объявил
мне, что едет в Геную.
- Что с вами? - спросил я, - и за что же так скоро?
- Да что, вы видите сами, жена не ладит ни с вами, ни с вашими
друзьями, я уж решился... да оно, может, и лучше.
И через день они уехали.
А потом уехал я из Ниццы. В Генуе, проездом, мы встретились мирно.
Окруженная нашими друзьями, в числе которых были Медичи, Пизакане, Козенц,
Мордини, она казалась спокойнее и здоровее. Но тем не меньше она не могла
пропустить ни одного случая, чтоб не кольнуть меня самым злым образом. Я
отходил, молчал, это не помогало. Даже когда я уехал в Лугано, она
продолжала свои отравленные petits points 103, и это в редких приписках к
письмам мужа, как будто с его "визой".
Наконец, булавочные уколы в такое время, когда я весь был задавлен
болью и горем, вывели меня из терпения. Я их ничем не заслужил, ничем не
вызвал. На одну из злых приписок, в которой говорилось о том, как дорого еще
Энгельсон поплатится за то, что беззаветно отдается друзьям, не зная, что
они для него ничего не сделают, - я написал Энгельсону, что пора положить
этому предел.
"Я не понимаю, - писал я, - за что ваша жена сердится на меня? Если за
то, что я не отдал ей моих детей, то вряд ли она права". Я напомнил ему наш
последний разговор и прибавил: "Мы знаем, что Сатурн ел своих детей, но чтоб
кто-нибудь благодарил своих друзей за их участие детским воспитанием, это
неслыханно". (573)
Этой выходки она мне не простила, но, что гораздо удивительнее, и он не
простил, хотя сначала не показал вовсе вида... а попрекнул меня этими
словами через годы...
Я уехал в Лондон, Энгельсон поселился на зиму в Женеве, потом
перебрался в Париж 104.
V
Пословицу: "Кто на море не бывал, тот богу не молился", можно так
переделать: женщина, у которой детей не бывало, не знает бескорыстной
преданности, и это
остановиться и трудно что-нибудь разглядеть. Обыкновенно свет вносится в
комнату на шум уже совершившегося преступления, то есть когда, с одной
стороны, неисправимая беда, с другой - угрызение совести.
IV
...О несчастьях, обрушившихся на меня в 1851 и 1852 годах, я говорю в
другом месте. Энгельсон много облегчения внес в мою печальную жизнь. Мы с
ним долго прожили бы возле кладбищ, но беспокойное самолюбие его жены не
пощадило и траура.
Несколько недель после похорон Энгельсон, печальный, встревоженный,
видимо, нехотя и, видимо, не от себя, спросил меня, не думаю ли я поручить
его жене воспитание моих детей.
Я отвечал, что дети, кроме моего сына, поедут в Париж с Марьей
Каспаровной и что я откровенно ему признаюсь, что его предложенья принять не
могу.
Ответ мой огорчил его, огорчать его мне было больно.
- Скажите мне, положивши руку на сердце, считаете ли вы вашу жену
способной воспитывать детей?. (572)
- Нет, - отвечал, в свою очередь, Энгельсон, - но... но, может, это -
planche de salut 102 для нее; она все-таки страдает, как прежде, а тут ваше
доверие, новый долг.
- Ну, а как опыт не удастся?
- Вы правы, не будем говорить об этом, а тяжело. Энгельсон был
действительно согласен со мной и замолчал. Но она не ожидала такого простого
ответа; уступить на этом вопросе я не мог, она не хотела, и, вне себя от
досады, тотчас решилась увезти Энгельсона из Ниццы. Дня через три он объявил
мне, что едет в Геную.
- Что с вами? - спросил я, - и за что же так скоро?
- Да что, вы видите сами, жена не ладит ни с вами, ни с вашими
друзьями, я уж решился... да оно, может, и лучше.
И через день они уехали.
А потом уехал я из Ниццы. В Генуе, проездом, мы встретились мирно.
Окруженная нашими друзьями, в числе которых были Медичи, Пизакане, Козенц,
Мордини, она казалась спокойнее и здоровее. Но тем не меньше она не могла
пропустить ни одного случая, чтоб не кольнуть меня самым злым образом. Я
отходил, молчал, это не помогало. Даже когда я уехал в Лугано, она
продолжала свои отравленные petits points 103, и это в редких приписках к
письмам мужа, как будто с его "визой".
Наконец, булавочные уколы в такое время, когда я весь был задавлен
болью и горем, вывели меня из терпения. Я их ничем не заслужил, ничем не
вызвал. На одну из злых приписок, в которой говорилось о том, как дорого еще
Энгельсон поплатится за то, что беззаветно отдается друзьям, не зная, что
они для него ничего не сделают, - я написал Энгельсону, что пора положить
этому предел.
"Я не понимаю, - писал я, - за что ваша жена сердится на меня? Если за
то, что я не отдал ей моих детей, то вряд ли она права". Я напомнил ему наш
последний разговор и прибавил: "Мы знаем, что Сатурн ел своих детей, но чтоб
кто-нибудь благодарил своих друзей за их участие детским воспитанием, это
неслыханно". (573)
Этой выходки она мне не простила, но, что гораздо удивительнее, и он не
простил, хотя сначала не показал вовсе вида... а попрекнул меня этими
словами через годы...
Я уехал в Лондон, Энгельсон поселился на зиму в Женеве, потом
перебрался в Париж 104.
V
Пословицу: "Кто на море не бывал, тот богу не молился", можно так
переделать: женщина, у которой детей не бывало, не знает бескорыстной
преданности, и это