кормила, вертясь и блуждая.
Баланс, выработанный самой жизнью, держащийся - как в маятнике
противуположными пластинками - нелепостями, исключающими друг друга и
держащимися на этом, - был нарушен.
Она бросилась на чтение с яростью, понимала, не понимая и примешивая к
философии нянюшек философию Гегеля, к экономическим понятиям чопорного
хозяйства - сентиментальный социализм. При всем этом здоровье шло хуже,
скука, тоска не проходили, она чахла, томилась, смертельно хотела ехать за
границу и боялась каких-то преследований и врагов.
После долгой борьбы, собравши все силы, Энгельсон сказал ей:
- Вы хотите путешествовать, как вы поедете одни?.. Вам наделают бездну
неприятностей, вы потеряетесь без друга, без защитника, который имел бы
право вас защищать. Вы знаете, что за вас я отдам мою жизнь.., отдайте мне
вашу руку, - я вас буду беречь, покоить, сторожить... я буду ваша мать, ваш
отец, ваша нянька и муж только перед законом. Я буду с вами - близко вас.
Так говорил человек моложе тридцати лет, страстно любивший. Она была
тронута и приняла его мужем безусловно. Через некоторое время они уехали в
чужие края.
Таково было прошедшее моих новых знакомых. Когда Энгельсон все это
рассказал мне, когда он горька жаловался, что брак этот загубил их обоих, и
я сам ви(564)дел, как они изнывали в каком-то нравственном угаре, который
они преднамеренно вздували, я убедился, что несчастье их состоит в том, что
они слишком мало знали друг друга прежде, слишком тесно придвинулись теперь,
слишком свели всю жизнь на личный лиризм, слишком верят, что они - муж и
жена. Если б они могли разъехаться... каждый вздохнул бы на свободе,
успокоился бы, а может, и вновь расцвел бы. Время показало бы - в самом ли
деле они так нужны друг для друга, во всяком случае горячка была бы прервана
без катастрофы. Я не скрывал моего мнения от Энгельсона; он соглашался со
мной, но все это был мираж, в сущности, у него не было силы ее оставить, у
нее - броситься в море... они тайно хотели остаться при кануне этих решений,
не приводя их в исполнение.
Мнение мое было слишком просто и здорово, чтоб быть верным в отношении
к таким сяожно-патологическим субъектам и к таким больным нервам.
II
Тип, к которому принадлежал Энгельсон, был тогда для меня довольно нов.
В начале сороковых годов я видел только его зачатки. Он развился в
Петербурге под конец карьеры Белинского и сложился после меня до появления
Чернышевского. Это - тип петрашевцев и их друзей. Круг этот составляли люди
молодые, даровитые, чрезвычайно умные и чрезвычайно образованные, но
нервные, болезненные и поломанные. В их числе не было ни кричащих
бездарностей, ни пишущих безграмотностей, это - явления совсем другого
времени, - но в них было что-то испорчено, повреждено.
Петрашевцы ринулись горячо и смело на деятельность и удивили всю Россию
"Словарем иностранных слов". Наследники сильно возбужденной умственной
деятельности сороковых годов, они прямо из немецкой философии шли в фалангу
Фурье, в последователи Конта.
Окруженные дрянными и мелкими, людьми, гордые вниманием полиции и
сознанием своего превосходства при самом выходе из школы, они слишком дорого
оценили свой отрицательный подвиг или, лучше, свой подвиг в возможности.
Отсюда - безмерное самолюбие. Не то здоровое, молодое самолюбие, идущее
юноше, м
Баланс, выработанный самой жизнью, держащийся - как в маятнике
противуположными пластинками - нелепостями, исключающими друг друга и
держащимися на этом, - был нарушен.
Она бросилась на чтение с яростью, понимала, не понимая и примешивая к
философии нянюшек философию Гегеля, к экономическим понятиям чопорного
хозяйства - сентиментальный социализм. При всем этом здоровье шло хуже,
скука, тоска не проходили, она чахла, томилась, смертельно хотела ехать за
границу и боялась каких-то преследований и врагов.
После долгой борьбы, собравши все силы, Энгельсон сказал ей:
- Вы хотите путешествовать, как вы поедете одни?.. Вам наделают бездну
неприятностей, вы потеряетесь без друга, без защитника, который имел бы
право вас защищать. Вы знаете, что за вас я отдам мою жизнь.., отдайте мне
вашу руку, - я вас буду беречь, покоить, сторожить... я буду ваша мать, ваш
отец, ваша нянька и муж только перед законом. Я буду с вами - близко вас.
Так говорил человек моложе тридцати лет, страстно любивший. Она была
тронута и приняла его мужем безусловно. Через некоторое время они уехали в
чужие края.
Таково было прошедшее моих новых знакомых. Когда Энгельсон все это
рассказал мне, когда он горька жаловался, что брак этот загубил их обоих, и
я сам ви(564)дел, как они изнывали в каком-то нравственном угаре, который
они преднамеренно вздували, я убедился, что несчастье их состоит в том, что
они слишком мало знали друг друга прежде, слишком тесно придвинулись теперь,
слишком свели всю жизнь на личный лиризм, слишком верят, что они - муж и
жена. Если б они могли разъехаться... каждый вздохнул бы на свободе,
успокоился бы, а может, и вновь расцвел бы. Время показало бы - в самом ли
деле они так нужны друг для друга, во всяком случае горячка была бы прервана
без катастрофы. Я не скрывал моего мнения от Энгельсона; он соглашался со
мной, но все это был мираж, в сущности, у него не было силы ее оставить, у
нее - броситься в море... они тайно хотели остаться при кануне этих решений,
не приводя их в исполнение.
Мнение мое было слишком просто и здорово, чтоб быть верным в отношении
к таким сяожно-патологическим субъектам и к таким больным нервам.
II
Тип, к которому принадлежал Энгельсон, был тогда для меня довольно нов.
В начале сороковых годов я видел только его зачатки. Он развился в
Петербурге под конец карьеры Белинского и сложился после меня до появления
Чернышевского. Это - тип петрашевцев и их друзей. Круг этот составляли люди
молодые, даровитые, чрезвычайно умные и чрезвычайно образованные, но
нервные, болезненные и поломанные. В их числе не было ни кричащих
бездарностей, ни пишущих безграмотностей, это - явления совсем другого
времени, - но в них было что-то испорчено, повреждено.
Петрашевцы ринулись горячо и смело на деятельность и удивили всю Россию
"Словарем иностранных слов". Наследники сильно возбужденной умственной
деятельности сороковых годов, они прямо из немецкой философии шли в фалангу
Фурье, в последователи Конта.
Окруженные дрянными и мелкими, людьми, гордые вниманием полиции и
сознанием своего превосходства при самом выходе из школы, они слишком дорого
оценили свой отрицательный подвиг или, лучше, свой подвиг в возможности.
Отсюда - безмерное самолюбие. Не то здоровое, молодое самолюбие, идущее
юноше, м