ой-что оставалось вне битвы... Для наших
нервных людей - энгельсоновского поколения - этого заветного места не
существовало, они не считали нужным себя сдерживать; для пустой и мимолетной
мести, для одержания верха в споре не щадили ничего, и я часто с ужасом и
удивлением видел, как они, начиная с самого Энгельсона, бросали без малейшей
жалости драгоценнейшие жемчужины в едкий раствор и плакали потом. С
переменой нервного тока начинаются раскаяния, вымаливание прощенья у
поруганного кумира. Небрезгливые, они выливали нечистоты в тот же сосуд, из
которого пили.
Раскаяния их бывали искренни, но не предупреждали повторений. Какая-то
пружина, умеряющая действие колес и направляющая их, у них сломана; колеса
вертятся с удесятеренной быстротой, ничего не производя, но ломая машину;
гармоническое сочетание, нарушено, (567) эстетическая мера потеряна, - с
ними жить нельзя, им самим с этим жить нельзя.
Счастья для них не существовало, они не умели его беречь. При малейшем
поводе они давали бесчеловечный отпор и обращались грубо со всем близким.
Иронией они не меньше губили и портили в жизни, чем немцы приторной
сентиментальностью. Странно, люди эти жадно хотят быть любимыми, ищут
наслажденья, и, когда подносят ко рту чашу, какой-то злой дух толкает их под
руку, вино льется наземь, и с запальчивостью, отброшенная чаша валяется в
грязи.
III
Энгельсоны вскоре уехали в Рим и Неаполь, они хотели остаться там
месяцев шесть и возвратились через шесть недель. Ничего не видавши, они
таскали свою скуку по Италии, мыкали свое горе в Риме, грустили в Неаполе и,
наконец, решились ехать обратно в Ниццу "к вам на леченье", - писал он мне
из Генуи.
Мрачное расположение их выросло во время их отсутствия. К нервному
расстройству прибавились размолвки, принимавшие все больше и больше
озлобленный, желче-вой характер. Энгельсон был виноват в необузданности
слов, в жестких выражениях - но вызывала их всегда она, вызывала
преднамеренно, с затаенной колкостью и с особенным успехом в самые
добродушные минуты его, забыться он не мог ни на минуту.
Молчать Энгельсон вовсе не умел, говорить со мною облегчало его, и
потому он мне рассказывал все, даже больше, чем нужно, мне было неловко; я
чувствовал, что не могу быть с ними так откровенен, как они со мной. Ему
говорить было легко; его на время успокоивала высказанная жалоба, - меня
нет.
Раз, сидя со мной в небольшой таверне, Энгельсон сказал, что он
обессилился в ежедневной борьбе, что выхода из нее нет, что снова мысль о
прекращении своего существования ему представляется последним спасением...
При его нервной необузданности можно было ждать, что, если, наконец; ему
попадется пистолет или склянка яда, то он когда-нибудь и попробует то или
другое... (568)
Мне было жаль его. И оба они были жалки. Она могла бы быть счастливой
женщиной, будь она замужем за человеком светлого нрава, который умел бы ее
тихо развивать, весело веселиться и в случае нужды действовать не только
убеждением, но и авторитетом, - авторитетом серьезным, без иронии. Есть
несовершеннолетние натуры, которые не могут себя вести сами, так, как есть
лимфатические сложения, которым необходим, корсет, чтобы позвоночный столб
не гнулся.
Пока я думал об этом, Энгельсон, продолжая свой рассказ, сам пришел к
тому же
нервных людей - энгельсоновского поколения - этого заветного места не
существовало, они не считали нужным себя сдерживать; для пустой и мимолетной
мести, для одержания верха в споре не щадили ничего, и я часто с ужасом и
удивлением видел, как они, начиная с самого Энгельсона, бросали без малейшей
жалости драгоценнейшие жемчужины в едкий раствор и плакали потом. С
переменой нервного тока начинаются раскаяния, вымаливание прощенья у
поруганного кумира. Небрезгливые, они выливали нечистоты в тот же сосуд, из
которого пили.
Раскаяния их бывали искренни, но не предупреждали повторений. Какая-то
пружина, умеряющая действие колес и направляющая их, у них сломана; колеса
вертятся с удесятеренной быстротой, ничего не производя, но ломая машину;
гармоническое сочетание, нарушено, (567) эстетическая мера потеряна, - с
ними жить нельзя, им самим с этим жить нельзя.
Счастья для них не существовало, они не умели его беречь. При малейшем
поводе они давали бесчеловечный отпор и обращались грубо со всем близким.
Иронией они не меньше губили и портили в жизни, чем немцы приторной
сентиментальностью. Странно, люди эти жадно хотят быть любимыми, ищут
наслажденья, и, когда подносят ко рту чашу, какой-то злой дух толкает их под
руку, вино льется наземь, и с запальчивостью, отброшенная чаша валяется в
грязи.
III
Энгельсоны вскоре уехали в Рим и Неаполь, они хотели остаться там
месяцев шесть и возвратились через шесть недель. Ничего не видавши, они
таскали свою скуку по Италии, мыкали свое горе в Риме, грустили в Неаполе и,
наконец, решились ехать обратно в Ниццу "к вам на леченье", - писал он мне
из Генуи.
Мрачное расположение их выросло во время их отсутствия. К нервному
расстройству прибавились размолвки, принимавшие все больше и больше
озлобленный, желче-вой характер. Энгельсон был виноват в необузданности
слов, в жестких выражениях - но вызывала их всегда она, вызывала
преднамеренно, с затаенной колкостью и с особенным успехом в самые
добродушные минуты его, забыться он не мог ни на минуту.
Молчать Энгельсон вовсе не умел, говорить со мною облегчало его, и
потому он мне рассказывал все, даже больше, чем нужно, мне было неловко; я
чувствовал, что не могу быть с ними так откровенен, как они со мной. Ему
говорить было легко; его на время успокоивала высказанная жалоба, - меня
нет.
Раз, сидя со мной в небольшой таверне, Энгельсон сказал, что он
обессилился в ежедневной борьбе, что выхода из нее нет, что снова мысль о
прекращении своего существования ему представляется последним спасением...
При его нервной необузданности можно было ждать, что, если, наконец; ему
попадется пистолет или склянка яда, то он когда-нибудь и попробует то или
другое... (568)
Мне было жаль его. И оба они были жалки. Она могла бы быть счастливой
женщиной, будь она замужем за человеком светлого нрава, который умел бы ее
тихо развивать, весело веселиться и в случае нужды действовать не только
убеждением, но и авторитетом, - авторитетом серьезным, без иронии. Есть
несовершеннолетние натуры, которые не могут себя вести сами, так, как есть
лимфатические сложения, которым необходим, корсет, чтобы позвоночный столб
не гнулся.
Пока я думал об этом, Энгельсон, продолжая свой рассказ, сам пришел к
тому же