устейшее слово нарушало
согласие и снова вызывало каких-то фурий со дна их сердца.
Иной раз мне казалось, что, беспрерывно растравляя свои раны, они в
этой боли находят какое-то жгучее наслаждение, что это взаимное разъеданье
сделалось им необходимо, как водка или пикули. Но, по несчастью, организм у
обоих начал явно уставать, они быстро неслись в дом умалишенных или в
могилу,
Натура ее, вовсе не бездарная, но невыработанная и в то же время
испорченная, была гораздо сложнее и, в некотором смысле, гораздо выносливее
и сильнее его, К тому же в ней не было ни тени единства, последовательности,
той несчастной последовательности, которая у него оставалась в самых
вопиющих крайностях и в самых крутых противуречиях. В ней рядом с отчаянием,
с желанием умереть, с привычкой ныть и изнывать была и жажда светских
наслаждений и затаенное ко(559)кетство, любовь к нарядам и роскоши,
отвергаемая как-то преднамеренно, назло себе. Она всегда была одета к лицу и
со вкусом.
Ей хотелось быть женщиной свободной, по тогдашним понятиям, и огромным,
оригинальным психическим несчастьем, в смысле героинь Ж. Сани... но ее, как
гиря, стягивала прежняя, привычная, традициональная жизнь совсем в иную
сферу.
То, что составляло поэзию Энгельсона и много выкупало его недостатков,
то, что ему самому служило выходом, того она не понимала. Она не могла
следовать за его скачущей мыслью, за его быстрыми переходами от отчаяния к
остротам и хохоту, от откровенного смеха к откровенным слезам. Она
отставала, теряла связь, терялась... для нее были непонятны карикатурные
профили печальных мыслей его.
Когда Энгельсон, после целого запаса каламбуров и шалостей,
передразниваний, больше и больше монтируясь, делал целые драматические
представления, от которых нельзя было не хохотать до упаду, она уходила с
озлоблением из комнаты, ее оскорбляло "неприличное поведение его при
посторонних". Он обыкновенно примечал это, и так как его нельзя было ничем
остановить, когда он закусывал удила, то он вдвое дурачился и потом
вальсировал к ней и спрашивал ее с горящими щеками и покрытый потом: "Ach,
mein lieber Gott, Alexandra Christianovna, war es denn nicht respektabel?"
95 Она плакала вдвое, он вдруг менялся, делался мрачен и morose 96, пил
рюмку за рюмкой коньяк и уходил домой или просто засыпал на диване.
На другой день мне приходилось мирить, улаживать... и он так от души
целовал ее руки и так смешно просил отпущение греха, что она сама иногда не
могла удержаться и смеялась вместе с нами.
Надобно объяснить, в чем состояли эти представления, наносившие столько
печали бедной Александре Христиановне. Комический талант Энгельсона был
несомненен, огромен, до такой едкости никогда не доходил Левассор, разве
Грассо в лучших своих созданиях да Горбунов в некоторых рассказах. К тому же
половина (560) была импровизирована, он добавлял, изменял, придерживаясь
одной рамы. Если б он хотел развить в себе эту способность и привести ее в
порядок, он наверное занял бы одно из первых мест в ряду злых комиков, но
Энгельсон ничего не развил в себе и ничего не привел в порядок. Дикие и
полные сил побеги талантов росли и глохли в неустоявшейся душе его - и от
домашних тревог, отнимавших половину времени, и от хватанья за все на свете,
от филологии и химии до политической экономии и философии
согласие и снова вызывало каких-то фурий со дна их сердца.
Иной раз мне казалось, что, беспрерывно растравляя свои раны, они в
этой боли находят какое-то жгучее наслаждение, что это взаимное разъеданье
сделалось им необходимо, как водка или пикули. Но, по несчастью, организм у
обоих начал явно уставать, они быстро неслись в дом умалишенных или в
могилу,
Натура ее, вовсе не бездарная, но невыработанная и в то же время
испорченная, была гораздо сложнее и, в некотором смысле, гораздо выносливее
и сильнее его, К тому же в ней не было ни тени единства, последовательности,
той несчастной последовательности, которая у него оставалась в самых
вопиющих крайностях и в самых крутых противуречиях. В ней рядом с отчаянием,
с желанием умереть, с привычкой ныть и изнывать была и жажда светских
наслаждений и затаенное ко(559)кетство, любовь к нарядам и роскоши,
отвергаемая как-то преднамеренно, назло себе. Она всегда была одета к лицу и
со вкусом.
Ей хотелось быть женщиной свободной, по тогдашним понятиям, и огромным,
оригинальным психическим несчастьем, в смысле героинь Ж. Сани... но ее, как
гиря, стягивала прежняя, привычная, традициональная жизнь совсем в иную
сферу.
То, что составляло поэзию Энгельсона и много выкупало его недостатков,
то, что ему самому служило выходом, того она не понимала. Она не могла
следовать за его скачущей мыслью, за его быстрыми переходами от отчаяния к
остротам и хохоту, от откровенного смеха к откровенным слезам. Она
отставала, теряла связь, терялась... для нее были непонятны карикатурные
профили печальных мыслей его.
Когда Энгельсон, после целого запаса каламбуров и шалостей,
передразниваний, больше и больше монтируясь, делал целые драматические
представления, от которых нельзя было не хохотать до упаду, она уходила с
озлоблением из комнаты, ее оскорбляло "неприличное поведение его при
посторонних". Он обыкновенно примечал это, и так как его нельзя было ничем
остановить, когда он закусывал удила, то он вдвое дурачился и потом
вальсировал к ней и спрашивал ее с горящими щеками и покрытый потом: "Ach,
mein lieber Gott, Alexandra Christianovna, war es denn nicht respektabel?"
95 Она плакала вдвое, он вдруг менялся, делался мрачен и morose 96, пил
рюмку за рюмкой коньяк и уходил домой или просто засыпал на диване.
На другой день мне приходилось мирить, улаживать... и он так от души
целовал ее руки и так смешно просил отпущение греха, что она сама иногда не
могла удержаться и смеялась вместе с нами.
Надобно объяснить, в чем состояли эти представления, наносившие столько
печали бедной Александре Христиановне. Комический талант Энгельсона был
несомненен, огромен, до такой едкости никогда не доходил Левассор, разве
Грассо в лучших своих созданиях да Горбунов в некоторых рассказах. К тому же
половина (560) была импровизирована, он добавлял, изменял, придерживаясь
одной рамы. Если б он хотел развить в себе эту способность и привести ее в
порядок, он наверное занял бы одно из первых мест в ряду злых комиков, но
Энгельсон ничего не развил в себе и ничего не привел в порядок. Дикие и
полные сил побеги талантов росли и глохли в неустоявшейся душе его - и от
домашних тревог, отнимавших половину времени, и от хватанья за все на свете,
от филологии и химии до политической экономии и философии