слях и полуподорванных верованиях, в притязаниях на
невозможную свободу и в зависимости от привычных внешних цепей было что-то
восьмилетнее, восьмнадцатилетнее, восьмидесятилетнее. Много раз говорил я
это ей самой; и, странное дело, даже лицо ее преждевременно завяло, казалось
старым от отсутствия части зубов и в то же время сохраняло какое-то
ребяческое выражение.
Во внутреннем хаосе ее был кругом виноват Энгельсов. (562)
Его жена была избалованным ребенком своей матери, которая не чаяла в
ней души; за нее посватался, когда ей было лет восьмнадцать, пожилой,
флегматический чиновник из шведов. В минуту досады и ребяческого каприза на
мать она согласилась выйти за него. Ей хотелось сесть хозяйкой и быть своей
госпожой.
Когда медовый месяц воли, визитов, нарядов прошел, новобрачной стало
невыносимо скучно, муж, несмотря на то, что тщательно сохранял
респектабельность, возил ее в театр и делал чайные вечера - ей опротивел,
она побилась с ним года три-четыре, устала и уехала к матери. Они развелись.
Мать умерла, и она осталась одна, с здоровьем, преждевременно разрушенным в
борьбе с нелепым браком, с пустотой, с голодом в сердце, с праздным умом,
страдающая, печальная.
В это время Энгельсон был исключен из лицея. Нервный, раздражительный,
с страстной потребностью любви, с болезненным недоверием к себе, снедаемый
самолюбием... Он познакомился с ней еще при жизни матери и сблизился после
ее смерти. Мудрено было бы, если б он не влюбился в нее. Надолго ли, или
нет, но он должен был полюбить ее сильно. К этому вело все... и то, что она
была женщина без мужа, вдова и не вдова, невеста и не невеста, и то, что она
томилась чем-то, была влюблена в другого и мучилась своей любовью. Этот
другой был энергический молодой человек, офицер и литератор, но отчаянный
игрок. Они поссорились за эту неистовую страсть к игре, - он впоследствии
застрелился.
Энгельсон не отходил от нее, он утешал ее, смешил,. занимал. Это была
первая и последняя любовь его. Ей хотелось учиться или, лучше, знать, не
учась, он взялся быть ее ментором, - она просила книг.
Первую книгу, которую Энгельсон ей дал, была "Das iWesen des
Christenthums" 98 Фейербаха, Себя он сделал комментатором и ежедневно из-под
ног своей Элоизы, не умевшей ступить на землю от китайских башмаков старого
христианского воспитания - выдергивал скамейку. на которой она кой-как могла
не потерять равновесия..,
Освобождение от традиционной морали, сказал Гете, никогда не ведет к
добру без укрепившейся мысли; действительно, один разум достоин сменять
религию долга. (563)
Энгельсов попробовал женщину, спавшую непробудным сном нравственной
беспечности, убаюканную традициями и грезившую все, что грезит слегка
христианская, слегка романтическая, слегка моральная, патриархальная душа,
воспитать сразу, по методе английских нянек, которые кричащему от боли в
животе ребенку наливают в рот рюмку водки. В ее незрелые, детские понятия он
бросил разъедающий фермент, с которым мужчины редко умеют справиться, с
которым он сам не справился, а только понял его.
Ошеломленная ниспровержением всех нравственных понятий, всех
религиозных верований и находя у самого Энгельсона одно сомнение, одно
отрицанье прежнего и одну иронию, она потеряла последний компас, последний
руль и пошла, как пущенная в море лодка, без
невозможную свободу и в зависимости от привычных внешних цепей было что-то
восьмилетнее, восьмнадцатилетнее, восьмидесятилетнее. Много раз говорил я
это ей самой; и, странное дело, даже лицо ее преждевременно завяло, казалось
старым от отсутствия части зубов и в то же время сохраняло какое-то
ребяческое выражение.
Во внутреннем хаосе ее был кругом виноват Энгельсов. (562)
Его жена была избалованным ребенком своей матери, которая не чаяла в
ней души; за нее посватался, когда ей было лет восьмнадцать, пожилой,
флегматический чиновник из шведов. В минуту досады и ребяческого каприза на
мать она согласилась выйти за него. Ей хотелось сесть хозяйкой и быть своей
госпожой.
Когда медовый месяц воли, визитов, нарядов прошел, новобрачной стало
невыносимо скучно, муж, несмотря на то, что тщательно сохранял
респектабельность, возил ее в театр и делал чайные вечера - ей опротивел,
она побилась с ним года три-четыре, устала и уехала к матери. Они развелись.
Мать умерла, и она осталась одна, с здоровьем, преждевременно разрушенным в
борьбе с нелепым браком, с пустотой, с голодом в сердце, с праздным умом,
страдающая, печальная.
В это время Энгельсон был исключен из лицея. Нервный, раздражительный,
с страстной потребностью любви, с болезненным недоверием к себе, снедаемый
самолюбием... Он познакомился с ней еще при жизни матери и сблизился после
ее смерти. Мудрено было бы, если б он не влюбился в нее. Надолго ли, или
нет, но он должен был полюбить ее сильно. К этому вело все... и то, что она
была женщина без мужа, вдова и не вдова, невеста и не невеста, и то, что она
томилась чем-то, была влюблена в другого и мучилась своей любовью. Этот
другой был энергический молодой человек, офицер и литератор, но отчаянный
игрок. Они поссорились за эту неистовую страсть к игре, - он впоследствии
застрелился.
Энгельсон не отходил от нее, он утешал ее, смешил,. занимал. Это была
первая и последняя любовь его. Ей хотелось учиться или, лучше, знать, не
учась, он взялся быть ее ментором, - она просила книг.
Первую книгу, которую Энгельсон ей дал, была "Das iWesen des
Christenthums" 98 Фейербаха, Себя он сделал комментатором и ежедневно из-под
ног своей Элоизы, не умевшей ступить на землю от китайских башмаков старого
христианского воспитания - выдергивал скамейку. на которой она кой-как могла
не потерять равновесия..,
Освобождение от традиционной морали, сказал Гете, никогда не ведет к
добру без укрепившейся мысли; действительно, один разум достоин сменять
религию долга. (563)
Энгельсов попробовал женщину, спавшую непробудным сном нравственной
беспечности, убаюканную традициями и грезившую все, что грезит слегка
христианская, слегка романтическая, слегка моральная, патриархальная душа,
воспитать сразу, по методе английских нянек, которые кричащему от боли в
животе ребенку наливают в рот рюмку водки. В ее незрелые, детские понятия он
бросил разъедающий фермент, с которым мужчины редко умеют справиться, с
которым он сам не справился, а только понял его.
Ошеломленная ниспровержением всех нравственных понятий, всех
религиозных верований и находя у самого Энгельсона одно сомнение, одно
отрицанье прежнего и одну иронию, она потеряла последний компас, последний
руль и пошла, как пущенная в море лодка, без