заключению. "Женщина эта меня не любит, - говорил он, - да и не
может любить; то, что она понимает во мне и ищет - скверно, а что во мне
есть хорошего - для нее китайская грамота; она испорчена буржуазностью, с
своим внешним RespektabilitatoM, с мелким фамилизмом, мы замучим друг друга,
это для меня ясно".
Мне казалось, что если мужчина может таким образом говорить о близкой
женщине, то главная связь между ними разорвана. А потому я признался ему,
что, давно с глубоким участием следя за их жизнью, .часто задавал себе
вопрос, зачем они живут вместе?
- У вашей жены тоска по Петербургу, по братьям, по старой нянюшке,
отчего вы не устроите, чтоб она ехала домой, а вы бы остались здесь?
- Тысячу раз думал я об этом, я только этого и хочу, но, во-первых, ей
не с кем ехать, а во-вторых, она в Петербурге пропадет с тоски.
- Да ведь она и здесь пропадает с тоски. Что не с кем послать - это
воспоминания наших барских затей, вы можете проводить вашу жену до парохода
в Штеттин, а пароход сам дорогу найдет. Если у вас нет денег, я вам дам
взаймы.
- Вы правы, и я это сделаю непременно. Мне больно, мне жаль ее, все,
что было во мне любви, положил я на ее голову - я в ней искал не только
жены, но существо, которое я хотел развивать, воспитывать по своей фантазии,
я думал, что ока будет моим ребенком, - задача была не по силам; да и кто же
знал, сколько противодействий я найду, сколько упрямства? - Он помолчал и
потом добавил: - Сказать вам всю мою мысль - ей надобно другого мужа... если
б нашелся человек, достойный ее, которого бы она полюбила, (569) я сдал бы
ее с рук на руки, и мы оба выздоровели бы - это важнее Петербурга.
Я все это принимал au pied de la lettre. Что он был искренен, в этом
нет сомнения - тут-то и лежит загвоздка этих подвижных, не владеющих собой
организаций, они могут, как хорошие актеры, выграться в разные роли и до
того с ними сродниться, что картонный кинжал им кажется настоящим, и они
льют истинные слезы о "Гекубе".
Мы тогда жили вместе в С.-Елен. Дни два спустя после моего разговора с
Энгельсоном, Поздно вечером вошла m-me Энгельсон в гостиную, со свечой в
руке и с заплаканным лицом, поставила свечу на стол и сказала, что желает
поговорить со мной. Мы сели... после небольшой и неясной прелюдии о судьбе,
которая ее преследует, о несчастном характере Энгельсона и ее самой, она
объявила, что решилась возвратиться в Петербург и не знает, как это сделать.
"Вы одни имеете на него влияние; уговорите его меня в самом деле отпустить;
я знаю, что он в минуты досады на словах готов меня сейчас посадить в
почтовую карету, но все это на славах. Уговорите его, спасите нас обоих и
дайте слово первое время походить за ним, походить его... ему будет тяжело,
он больной, нервный человек", - и она, снова рыдая, покрыла лицо платком/
В глубину горести ее я не верил, но очень хорошо понял, какого я дал
маху, говоря откровенно с Энгельсоном, для меня было ясно, что он передал ей
наш разговор.
Выбора мне не оставалось, я повторил свои слова, смягчивши их в форме.
Она встала, поблагодарила меня и прибавила, что если она не поедет, то
бросится в море, что она вечером сожгла многие бумаги и желает мне поручить
какие-то другие в запечатанном пакете. Мне стало ясно, что и она вовсе не
так страстно хочет ехать, а хочет, по -какому-то капризному баловству,
тянуться и исходи
может любить; то, что она понимает во мне и ищет - скверно, а что во мне
есть хорошего - для нее китайская грамота; она испорчена буржуазностью, с
своим внешним RespektabilitatoM, с мелким фамилизмом, мы замучим друг друга,
это для меня ясно".
Мне казалось, что если мужчина может таким образом говорить о близкой
женщине, то главная связь между ними разорвана. А потому я признался ему,
что, давно с глубоким участием следя за их жизнью, .часто задавал себе
вопрос, зачем они живут вместе?
- У вашей жены тоска по Петербургу, по братьям, по старой нянюшке,
отчего вы не устроите, чтоб она ехала домой, а вы бы остались здесь?
- Тысячу раз думал я об этом, я только этого и хочу, но, во-первых, ей
не с кем ехать, а во-вторых, она в Петербурге пропадет с тоски.
- Да ведь она и здесь пропадает с тоски. Что не с кем послать - это
воспоминания наших барских затей, вы можете проводить вашу жену до парохода
в Штеттин, а пароход сам дорогу найдет. Если у вас нет денег, я вам дам
взаймы.
- Вы правы, и я это сделаю непременно. Мне больно, мне жаль ее, все,
что было во мне любви, положил я на ее голову - я в ней искал не только
жены, но существо, которое я хотел развивать, воспитывать по своей фантазии,
я думал, что ока будет моим ребенком, - задача была не по силам; да и кто же
знал, сколько противодействий я найду, сколько упрямства? - Он помолчал и
потом добавил: - Сказать вам всю мою мысль - ей надобно другого мужа... если
б нашелся человек, достойный ее, которого бы она полюбила, (569) я сдал бы
ее с рук на руки, и мы оба выздоровели бы - это важнее Петербурга.
Я все это принимал au pied de la lettre. Что он был искренен, в этом
нет сомнения - тут-то и лежит загвоздка этих подвижных, не владеющих собой
организаций, они могут, как хорошие актеры, выграться в разные роли и до
того с ними сродниться, что картонный кинжал им кажется настоящим, и они
льют истинные слезы о "Гекубе".
Мы тогда жили вместе в С.-Елен. Дни два спустя после моего разговора с
Энгельсоном, Поздно вечером вошла m-me Энгельсон в гостиную, со свечой в
руке и с заплаканным лицом, поставила свечу на стол и сказала, что желает
поговорить со мной. Мы сели... после небольшой и неясной прелюдии о судьбе,
которая ее преследует, о несчастном характере Энгельсона и ее самой, она
объявила, что решилась возвратиться в Петербург и не знает, как это сделать.
"Вы одни имеете на него влияние; уговорите его меня в самом деле отпустить;
я знаю, что он в минуты досады на словах готов меня сейчас посадить в
почтовую карету, но все это на славах. Уговорите его, спасите нас обоих и
дайте слово первое время походить за ним, походить его... ему будет тяжело,
он больной, нервный человек", - и она, снова рыдая, покрыла лицо платком/
В глубину горести ее я не верил, но очень хорошо понял, какого я дал
маху, говоря откровенно с Энгельсоном, для меня было ясно, что он передал ей
наш разговор.
Выбора мне не оставалось, я повторил свои слова, смягчивши их в форме.
Она встала, поблагодарила меня и прибавила, что если она не поедет, то
бросится в море, что она вечером сожгла многие бумаги и желает мне поручить
какие-то другие в запечатанном пакете. Мне стало ясно, что и она вовсе не
так страстно хочет ехать, а хочет, по -какому-то капризному баловству,
тянуться и исходи