. В этом смысле
Энгельсов был чисто русский человек, несмотря на то, что отец его был
финляндского происхождения.
Представлял он все на свете - чиновников и барынь, попов и квартальных,
но лучшие его представления относились к Николаю, которого он глубоко,
задушевно, деятельно ненавидел. Он брал стул a la Napoleon, садился на него
верхом и сурово подъезжал к выстроенному корпусу... кругом трясутся эполеты,
шлемы, каски... это Николай на смотру; он сердится и, поворачивая лошадь,
говорит корпусному командиру: "Скверно", корпусный с благоговением
выслушивает, глядит вслед Николаю и потом, понижая голос и задыхаясь от
бешенства, шепчет дивизионному генералу: "Вы, ваше превосходительство,
кажется, заняты чем-то другим, а не службой, что за подлая дивизия, что за
полковые командиры, я им покажу!"
Дивизионный генерал краснеет, краснеет и бросается на первого
попавшегося полковника, так от одного чина до другого, с неуловимо верными
нюансами императорское "скверно" доходит до вахмистра, которого эскадронный
командир ругает по-площадному и который, ничего не говоря, эфесом сабли
тычет изо всей силы в бок флангового солдата, ничего не сделавшего.
Энгельсон представлял с поразительной верностью не только
характеристику каждого чина, но все движения всадника, дергающего из
бешенства свою лошадь и сердящегося на нее за то, что она не смирно стоит.
Другое представление было более мирного рода. Император Николай танцует
французскую кадриль. Vis-a-vis с ним иносгранный дипломат, по одну сторону
фрунтовик-генерал, по другую - сановник из штатских. Это было своего рода
оконченный chef doeure. Для представления Энгельсон брал кого-нибудь из нас
за даму, (561) Цвет всего был Николай - самодержавно царствующий кадриль,
сознательная твердость каждого шага, доблесть каждого движения, притом
прощающий и милосердый взгляд на даму, который тотчас превращается в приказ
генералу и в совет не забываться сановнику, Передать это словами невозможно.
Генерал, который, вытянувшись и немножко скругля локти, с натянутым
вниманием идет по темпам на приступ фигуры, под строгим наблюдением государя
императора, и растерянный сановник, с подкашивающимися от страха ногами, с
улыбкой и почти со слезою на глазах, - все это было представлено так, что
человек, никогда не видавший Николая, мог совершенно основательно узнать, в
чем состояла пытка царской кадрили и опасность высочайшего vis-a-vis, Я
забыл сказать, что дипломат один танцевал с изученной небрежностью и с
большим fini 97, скрывая то неловкое чувство беспокойства, которое ощущает
самый храбрый человек с зажженной сигарой возле бочки с порохом.
Но из того, что это ломанье и кривлянье Энгельсона возмущало его жену,
не следует, чтоб в ней самой было больше спетости и гармонии; совсем
напротив, у нее в голове был действительный беспорядок, разрушавший всякий
строй, всякую последовательность и делавший ее неуловимой. Я на ней на
первой изучил, как мало можно взять логикой в споре с женщиной, особенно
когда спор в практических сферах. В Энгельсоне неустройство напоминало
беспорядок после пожара, после похорон, пожалуй после преступления, а в ней
- неприбранную комнату, в которой все разбросано зря - детские куклы;
венчальное платье, молитвенник, роман Ж. Санд, туфли, цветы, тарелки. В ее
полусознанных мы
Энгельсов был чисто русский человек, несмотря на то, что отец его был
финляндского происхождения.
Представлял он все на свете - чиновников и барынь, попов и квартальных,
но лучшие его представления относились к Николаю, которого он глубоко,
задушевно, деятельно ненавидел. Он брал стул a la Napoleon, садился на него
верхом и сурово подъезжал к выстроенному корпусу... кругом трясутся эполеты,
шлемы, каски... это Николай на смотру; он сердится и, поворачивая лошадь,
говорит корпусному командиру: "Скверно", корпусный с благоговением
выслушивает, глядит вслед Николаю и потом, понижая голос и задыхаясь от
бешенства, шепчет дивизионному генералу: "Вы, ваше превосходительство,
кажется, заняты чем-то другим, а не службой, что за подлая дивизия, что за
полковые командиры, я им покажу!"
Дивизионный генерал краснеет, краснеет и бросается на первого
попавшегося полковника, так от одного чина до другого, с неуловимо верными
нюансами императорское "скверно" доходит до вахмистра, которого эскадронный
командир ругает по-площадному и который, ничего не говоря, эфесом сабли
тычет изо всей силы в бок флангового солдата, ничего не сделавшего.
Энгельсон представлял с поразительной верностью не только
характеристику каждого чина, но все движения всадника, дергающего из
бешенства свою лошадь и сердящегося на нее за то, что она не смирно стоит.
Другое представление было более мирного рода. Император Николай танцует
французскую кадриль. Vis-a-vis с ним иносгранный дипломат, по одну сторону
фрунтовик-генерал, по другую - сановник из штатских. Это было своего рода
оконченный chef doeure. Для представления Энгельсон брал кого-нибудь из нас
за даму, (561) Цвет всего был Николай - самодержавно царствующий кадриль,
сознательная твердость каждого шага, доблесть каждого движения, притом
прощающий и милосердый взгляд на даму, который тотчас превращается в приказ
генералу и в совет не забываться сановнику, Передать это словами невозможно.
Генерал, который, вытянувшись и немножко скругля локти, с натянутым
вниманием идет по темпам на приступ фигуры, под строгим наблюдением государя
императора, и растерянный сановник, с подкашивающимися от страха ногами, с
улыбкой и почти со слезою на глазах, - все это было представлено так, что
человек, никогда не видавший Николая, мог совершенно основательно узнать, в
чем состояла пытка царской кадрили и опасность высочайшего vis-a-vis, Я
забыл сказать, что дипломат один танцевал с изученной небрежностью и с
большим fini 97, скрывая то неловкое чувство беспокойства, которое ощущает
самый храбрый человек с зажженной сигарой возле бочки с порохом.
Но из того, что это ломанье и кривлянье Энгельсона возмущало его жену,
не следует, чтоб в ней самой было больше спетости и гармонии; совсем
напротив, у нее в голове был действительный беспорядок, разрушавший всякий
строй, всякую последовательность и делавший ее неуловимой. Я на ней на
первой изучил, как мало можно взять логикой в споре с женщиной, особенно
когда спор в практических сферах. В Энгельсоне неустройство напоминало
беспорядок после пожара, после похорон, пожалуй после преступления, а в ней
- неприбранную комнату, в которой все разбросано зря - детские куклы;
венчальное платье, молитвенник, роман Ж. Санд, туфли, цветы, тарелки. В ее
полусознанных мы