ердером и Руге, этими великими бездарностями
гегелизма. От немцев можно сделать заключение, что делалось перед
французами, перед людьми действительно замечательными, перед Пьером Леру,
например, или перед самой Жорж Санд...
Каюсь, что и я сначала был увлечен и думал, что поговорить в кафе с
историком "Десяти лет" или у Бакунина с Прудоном - некоторым образом чин,
повышение;
но у меня все опыты идолопоклонства и кумиров не держатся и очень скоро
уступают место полнейшему отрицанию.
Месяца через три после моего приезда в Париж я начал крепко нападать на
это чинопочитание, и именно в пущий разгар моей оппозиции случился спор по
поводу Белинского. Бакунин, с обыкновенным добродушием своим, сам вполовину
соглашался и хохотал, но Сазонов надулся и продолжал меня считать профаном в
практически-политических вопросах. Вскоре я его убедил еще больше в этом.
Февральская революция была для него полнейшим торжеством, знакомые
фельетонисты заняли правительственные места, троны качались, их поддерживали
поэты и доктора. Немецкие князьки спрашивали совета и помощи у вчера гонимых
журналистов и профессоров. Либералы учили их, как крепче нахлобучить
узенькие коронки, чтоб их не снесло поднявшейся вьюгой. Сазонов писал ко мне
в Рим письмо за письмом и звал домой, в Париж, в единую и нераздельную
республику.
Возвращаясь из Италии, я застал Сазонова озабоченным. Бакунина не было,
он уже уехал поднимать западных славян.
- Неужели, - сказал мне Сазонов при первом свидании, - ты не видишь,
что наше время пришло?
- То есть как?
- Русское правительство в impasse 82.
- Что же случилось, не провозглашена ли республика в Петропавловской
крепости?
- Entendons nous 83, я не думаю, чтоб у нас завтра было двадцать
четвертое февраля. Нет, но обществен(549)ное мнение, но наплыв либеральных
идей, разбитая на части Австрия, Пруссия с конституцией заставят подумать
людей, окружающих Зимний дворец. Меньше нельзя сделать, как октроировать 84
какую-нибудь конституцию, un simulacre de charte 85, ну, и при этом, -
прибавил он с некоторой торжественностью, - при этом необходимо либеральное,
образованное, умеющее говорить современным языком министерство. - Думал ли
ты об этом?
- Нет.
- Чудак, где же они возьмут образованных министров?
- Как не найти, если б было нужно; но мне кажется, они их искать не
будут.
- Теперь этот скептицизм неуместен, история совершается, и притом очень
быстро. Подумай, - правительство поневоле обратится к нам.
Я посмотрел на него, желая знать, что он, шутит или нет. У него лицо
было серьезно, несколько поднято в цвете и нервно от волнения.
- Так-таки просто к нам?
- Ну, то есть лично ли к нам, или к нашему кругу, все равно, - да ты
подумай еще раз, к кому же они сунутся?
- Ты какую берешь портфель?
- Напрасно смеешься. Это наше несчастье, что мы не умеем ни
пользоваться обстоятельствами, ni se faire valoir 86, ты все думаешь о
статейках, статейки хорошее дело, но теперь другое время, и один день во
власти важнее целого тома.
Сазонов с сожалением смотрел на мою непрактичность и, наконец, нашел
людей меньше скептических, уверовавших в близкое пришествие его
министерства, В конце 1848 года два-три немца-рефюжье очень постоянно
посещали небольшие вечера, устроенные Сазоновым у себя. В их числе был
австрийский лейт
гегелизма. От немцев можно сделать заключение, что делалось перед
французами, перед людьми действительно замечательными, перед Пьером Леру,
например, или перед самой Жорж Санд...
Каюсь, что и я сначала был увлечен и думал, что поговорить в кафе с
историком "Десяти лет" или у Бакунина с Прудоном - некоторым образом чин,
повышение;
но у меня все опыты идолопоклонства и кумиров не держатся и очень скоро
уступают место полнейшему отрицанию.
Месяца через три после моего приезда в Париж я начал крепко нападать на
это чинопочитание, и именно в пущий разгар моей оппозиции случился спор по
поводу Белинского. Бакунин, с обыкновенным добродушием своим, сам вполовину
соглашался и хохотал, но Сазонов надулся и продолжал меня считать профаном в
практически-политических вопросах. Вскоре я его убедил еще больше в этом.
Февральская революция была для него полнейшим торжеством, знакомые
фельетонисты заняли правительственные места, троны качались, их поддерживали
поэты и доктора. Немецкие князьки спрашивали совета и помощи у вчера гонимых
журналистов и профессоров. Либералы учили их, как крепче нахлобучить
узенькие коронки, чтоб их не снесло поднявшейся вьюгой. Сазонов писал ко мне
в Рим письмо за письмом и звал домой, в Париж, в единую и нераздельную
республику.
Возвращаясь из Италии, я застал Сазонова озабоченным. Бакунина не было,
он уже уехал поднимать западных славян.
- Неужели, - сказал мне Сазонов при первом свидании, - ты не видишь,
что наше время пришло?
- То есть как?
- Русское правительство в impasse 82.
- Что же случилось, не провозглашена ли республика в Петропавловской
крепости?
- Entendons nous 83, я не думаю, чтоб у нас завтра было двадцать
четвертое февраля. Нет, но обществен(549)ное мнение, но наплыв либеральных
идей, разбитая на части Австрия, Пруссия с конституцией заставят подумать
людей, окружающих Зимний дворец. Меньше нельзя сделать, как октроировать 84
какую-нибудь конституцию, un simulacre de charte 85, ну, и при этом, -
прибавил он с некоторой торжественностью, - при этом необходимо либеральное,
образованное, умеющее говорить современным языком министерство. - Думал ли
ты об этом?
- Нет.
- Чудак, где же они возьмут образованных министров?
- Как не найти, если б было нужно; но мне кажется, они их искать не
будут.
- Теперь этот скептицизм неуместен, история совершается, и притом очень
быстро. Подумай, - правительство поневоле обратится к нам.
Я посмотрел на него, желая знать, что он, шутит или нет. У него лицо
было серьезно, несколько поднято в цвете и нервно от волнения.
- Так-таки просто к нам?
- Ну, то есть лично ли к нам, или к нашему кругу, все равно, - да ты
подумай еще раз, к кому же они сунутся?
- Ты какую берешь портфель?
- Напрасно смеешься. Это наше несчастье, что мы не умеем ни
пользоваться обстоятельствами, ni se faire valoir 86, ты все думаешь о
статейках, статейки хорошее дело, но теперь другое время, и один день во
власти важнее целого тома.
Сазонов с сожалением смотрел на мою непрактичность и, наконец, нашел
людей меньше скептических, уверовавших в близкое пришествие его
министерства, В конце 1848 года два-три немца-рефюжье очень постоянно
посещали небольшие вечера, устроенные Сазоновым у себя. В их числе был
австрийский лейт