енант, отличившийся как начальник штаба при Месенгаузере.
Раз, выходя часа в два ночи по проливному дождю и вспомнив, что от Rue
Blanche до Quartier Latin не то (550) чтоб было чересчур близко, офицер
роптал на свою судьбу.
- Какая же вам неволя была в такую погоду тащиться такую даль?
- Конечно, не неволя, да знаете, Herr von Sessanoff сердится, когда не
приходишь, а мне кажется, что с ним надобно нам поддерживать хорошие
отношения. Вы лучше меня знаете, что он с своим талантом и умом... с тем
местом, которое он занимает в своей партии, что он далеко пойдет при
предстоящем перевороте в России...
- Ну, Сазонов, - сказал я ему на другой день, - архимедову точку ты
нашел, есть человек, который верит в твою будущую портфель, и этот человек -
лейтенант такой-то.
Время шло, переворота в России не было, и послов за нами никто не
присылал. Прошли и грозные июньские дни; Сазонов принялся за "передовую
статью" - не журнала, а эпохи. Долго работал он за ней, читал небольшие
отрывки, поправлял, менял и едва окончил к зиме. Ему казалось необходимым
"объяснить последнюю революцию России". "Не ждите, - говорил он вначале, -
чтоб я вам стал описывать события, другие это сделают лучше меня. Я вам
передам мысль, идею совершившегося переворота". Простого труда ему было
мало, сведенный на перо, он всякий раз, когда брал его, хотел сделать
что-нибудь необыкновенное, громовое, - "Письмо" Чаадаева постоянно носилось
в его уме. Статья поехала в Петербург, была прочтена в дружеских кругах и не
сделала никакого впечатления.
Еще летом 1848 завел Сазонов международный клуб, Туда он привел всех
своих Тардифов, немцев и мессианистов. С сияющим лицом ходил он в синем
фраке по пустой зале. Он открыл международный клуб речью, обращенной к
пяти-шести слушателям, в числе которых был я 87 в роли публики, остальная
кучка была на платформе в качестве бюро. Вслед за Сазоновым предстал
растрепанный, с видом заспанного человека, Тардиф-де-Мело, и грянул
стихотворение в честь клуба.
Сазонов поморщился, но остановить поэта было поздно. (551)
Worcel, Sassonoff, Olinski, Del Baizo, Leonard
Et vous tous... 88 -
кричал с каким-то восторженным остервенением Тардиф-де-Мело, не замечая
смеха.
На другой или третий день Сазонов мне прислал экземпляров тысячу
программы открытия клуба, тем клуб и кончился. Только впоследствии мы
услышали, что один из представителей человечества, - и именно,
представлявший на этом конгрессе Испанию и говоривший речь, в которой
называл исполнительную власть potence executive, воображая, что это
по-французски, - чуть не попал в Англии на настоящую виселицу и был
приговорен к каторжной работе за подделку какого-то акта.
За неудавшимся министерством и лопнувшим клубом следовали больше
скромные, но и гораздо больше возможные попытки сделаться журналистом. Когда
устроилась "La Tribune des Peuples", под главным заведованием Мицкевича,
Сазонов занял одно из первых мест в редакции, написал две-три очень хорошие
статьи... и замолк; а перед падением "Трибуны", то есть перед 13 июнем 1849,
был уже со всеми в ссоре. Все ему казалось мало, бедно, il se sentait deroge
89, досадовал за это, ничего не оканчивал, запускал начатое и бросал
вполовину сделанное.
В 1849 году я предложил Прудону передать ино
Раз, выходя часа в два ночи по проливному дождю и вспомнив, что от Rue
Blanche до Quartier Latin не то (550) чтоб было чересчур близко, офицер
роптал на свою судьбу.
- Какая же вам неволя была в такую погоду тащиться такую даль?
- Конечно, не неволя, да знаете, Herr von Sessanoff сердится, когда не
приходишь, а мне кажется, что с ним надобно нам поддерживать хорошие
отношения. Вы лучше меня знаете, что он с своим талантом и умом... с тем
местом, которое он занимает в своей партии, что он далеко пойдет при
предстоящем перевороте в России...
- Ну, Сазонов, - сказал я ему на другой день, - архимедову точку ты
нашел, есть человек, который верит в твою будущую портфель, и этот человек -
лейтенант такой-то.
Время шло, переворота в России не было, и послов за нами никто не
присылал. Прошли и грозные июньские дни; Сазонов принялся за "передовую
статью" - не журнала, а эпохи. Долго работал он за ней, читал небольшие
отрывки, поправлял, менял и едва окончил к зиме. Ему казалось необходимым
"объяснить последнюю революцию России". "Не ждите, - говорил он вначале, -
чтоб я вам стал описывать события, другие это сделают лучше меня. Я вам
передам мысль, идею совершившегося переворота". Простого труда ему было
мало, сведенный на перо, он всякий раз, когда брал его, хотел сделать
что-нибудь необыкновенное, громовое, - "Письмо" Чаадаева постоянно носилось
в его уме. Статья поехала в Петербург, была прочтена в дружеских кругах и не
сделала никакого впечатления.
Еще летом 1848 завел Сазонов международный клуб, Туда он привел всех
своих Тардифов, немцев и мессианистов. С сияющим лицом ходил он в синем
фраке по пустой зале. Он открыл международный клуб речью, обращенной к
пяти-шести слушателям, в числе которых был я 87 в роли публики, остальная
кучка была на платформе в качестве бюро. Вслед за Сазоновым предстал
растрепанный, с видом заспанного человека, Тардиф-де-Мело, и грянул
стихотворение в честь клуба.
Сазонов поморщился, но остановить поэта было поздно. (551)
Worcel, Sassonoff, Olinski, Del Baizo, Leonard
Et vous tous... 88 -
кричал с каким-то восторженным остервенением Тардиф-де-Мело, не замечая
смеха.
На другой или третий день Сазонов мне прислал экземпляров тысячу
программы открытия клуба, тем клуб и кончился. Только впоследствии мы
услышали, что один из представителей человечества, - и именно,
представлявший на этом конгрессе Испанию и говоривший речь, в которой
называл исполнительную власть potence executive, воображая, что это
по-французски, - чуть не попал в Англии на настоящую виселицу и был
приговорен к каторжной работе за подделку какого-то акта.
За неудавшимся министерством и лопнувшим клубом следовали больше
скромные, но и гораздо больше возможные попытки сделаться журналистом. Когда
устроилась "La Tribune des Peuples", под главным заведованием Мицкевича,
Сазонов занял одно из первых мест в редакции, написал две-три очень хорошие
статьи... и замолк; а перед падением "Трибуны", то есть перед 13 июнем 1849,
был уже со всеми в ссоре. Все ему казалось мало, бедно, il se sentait deroge
89, досадовал за это, ничего не оканчивал, запускал начатое и бросал
вполовину сделанное.
В 1849 году я предложил Прудону передать ино