снобайства,
забрасывавшими их словами, фразами и общими местами, сказанными с vitesse
acceleree 78. И чем смиреннее держали себя русские, чем больше они краснели
и старались скрывать их невежество (как. делают нежные родители и
самолюбивые мужья), тем больше те ломались и важничали перед гиперборейскими
Анахарсисами.
Сазонов, любивший еще в России студентом окружать себя двором разных
посредственностей, слушавших и слушавшихся его, был и здесь окружен всякими
скудными умом и телом лаццарони литературной Киайи, поденщиками журнальной
барщины, ветошниками фельетонов, вроде тощего Жюльвекура, полуповрежденного
Тардифа-де-Мело, неизвестного, но великого поэта Буэ, в его хоре были и
ограниченнейшие поляки из товянщизны и тупоумнейшие немцы из атеизма. Как он
не скучал с ними - это его секрет; он даже ко мне ходил почти всегда с одним
или с двумя понятыми из хора, несмотря на то, что я с ними всегда скучал и
не скрывал этого. Поэтому-то особенно странно поражало, что он сам
становился в положение Жюльвекура в отношении к Маррастам, Риберолям и даже
к меньшим знаменитостям.
Все это не совсем понятно для современных посетителей Парижа. Никак не
надобно забывать, что настоящий Париж - не настоящий, а новый. (547)
Сделавшись каким-то сводным городом всего света, Париж перестал быть
городом по преимуществу французским. Прежде в нем была вся Франция, и
"ничего, разве ее"; теперь в нем вся Европа да еще две Америки, но его
самого меньше; он расплылся в своем звании мирового отеля, караван-сарая и
потерял свою самобытную личность, внушавшую горячую любовь и жгучую
ненависть, уважение без границ и отвращение без пределов.
Само собою разумеется, что отношение иностранцев к новому Парижу
изменилось. Союзные войска, ставшие на биваках на Place de la Revolution,
знали, что они взяли чужой город. Кочующий турист считает Париж своим; он
его покупает, жуирует им и очень хорошо знает, что он нужен Парижу и что
старый Вавилон обстроился, окрасился, побелился не для себя, а для него.
В 1847 году я еще застал прежний Париж, к тому же Париж с поднятым
пульсом, допевавший беранжеровы песни - с припевом: "Vive la reforme!" 79,
невзначай переменявшимся в "Vive la Republique!" 80 Русские продолжали тогда
жить в Париже с вечно присущим чувством сознания и благодарности провидению
(и исправному взысканию оброков), что они живут в нем, что они гуляют в
Palais Royale и ходят aux Francais 81. Они откровенно поклонялись львам и
львицам всех родов - знаменитым докторам и танцовщицам, зубному лекарю
Дезирабору, сумасшедшему "Мапа" и всем литературным шарлатанам и
политическим фокусникам.
Я ненавижу систему дерзости premeditee, которая у нас в моде. Я в ней
узнаю все родовые черты прежнего, офицерского, помещичьего дантизма,
ухарства, переложенные на нравы Васильевского острова и линий его. Но не
надобно забывать, что и клиентизм наш перед западными авторитетами шел из
той же казармы, из той же канцелярии, из той же передней - только в другие
двери, а именно, обращенные к барину, начальнику и командиру. В нашей
бедности поклонения чему бы то ни было; кроме грубой силы и ее знамений -
звезд и чинов, потребность иметь нравственную табель о рангах очень понятна,
но зато перед кем и кем не (548) стояли в умилении лучшие из наших
соотечественников? Даже перед В
забрасывавшими их словами, фразами и общими местами, сказанными с vitesse
acceleree 78. И чем смиреннее держали себя русские, чем больше они краснели
и старались скрывать их невежество (как. делают нежные родители и
самолюбивые мужья), тем больше те ломались и важничали перед гиперборейскими
Анахарсисами.
Сазонов, любивший еще в России студентом окружать себя двором разных
посредственностей, слушавших и слушавшихся его, был и здесь окружен всякими
скудными умом и телом лаццарони литературной Киайи, поденщиками журнальной
барщины, ветошниками фельетонов, вроде тощего Жюльвекура, полуповрежденного
Тардифа-де-Мело, неизвестного, но великого поэта Буэ, в его хоре были и
ограниченнейшие поляки из товянщизны и тупоумнейшие немцы из атеизма. Как он
не скучал с ними - это его секрет; он даже ко мне ходил почти всегда с одним
или с двумя понятыми из хора, несмотря на то, что я с ними всегда скучал и
не скрывал этого. Поэтому-то особенно странно поражало, что он сам
становился в положение Жюльвекура в отношении к Маррастам, Риберолям и даже
к меньшим знаменитостям.
Все это не совсем понятно для современных посетителей Парижа. Никак не
надобно забывать, что настоящий Париж - не настоящий, а новый. (547)
Сделавшись каким-то сводным городом всего света, Париж перестал быть
городом по преимуществу французским. Прежде в нем была вся Франция, и
"ничего, разве ее"; теперь в нем вся Европа да еще две Америки, но его
самого меньше; он расплылся в своем звании мирового отеля, караван-сарая и
потерял свою самобытную личность, внушавшую горячую любовь и жгучую
ненависть, уважение без границ и отвращение без пределов.
Само собою разумеется, что отношение иностранцев к новому Парижу
изменилось. Союзные войска, ставшие на биваках на Place de la Revolution,
знали, что они взяли чужой город. Кочующий турист считает Париж своим; он
его покупает, жуирует им и очень хорошо знает, что он нужен Парижу и что
старый Вавилон обстроился, окрасился, побелился не для себя, а для него.
В 1847 году я еще застал прежний Париж, к тому же Париж с поднятым
пульсом, допевавший беранжеровы песни - с припевом: "Vive la reforme!" 79,
невзначай переменявшимся в "Vive la Republique!" 80 Русские продолжали тогда
жить в Париже с вечно присущим чувством сознания и благодарности провидению
(и исправному взысканию оброков), что они живут в нем, что они гуляют в
Palais Royale и ходят aux Francais 81. Они откровенно поклонялись львам и
львицам всех родов - знаменитым докторам и танцовщицам, зубному лекарю
Дезирабору, сумасшедшему "Мапа" и всем литературным шарлатанам и
политическим фокусникам.
Я ненавижу систему дерзости premeditee, которая у нас в моде. Я в ней
узнаю все родовые черты прежнего, офицерского, помещичьего дантизма,
ухарства, переложенные на нравы Васильевского острова и линий его. Но не
надобно забывать, что и клиентизм наш перед западными авторитетами шел из
той же казармы, из той же канцелярии, из той же передней - только в другие
двери, а именно, обращенные к барину, начальнику и командиру. В нашей
бедности поклонения чему бы то ни было; кроме грубой силы и ее знамений -
звезд и чинов, потребность иметь нравственную табель о рангах очень понятна,
но зато перед кем и кем не (548) стояли в умилении лучшие из наших
соотечественников? Даже перед В