его проскрипционные листы, вместе с нами,
не -вошли и те ранние сеятели всего, что взошло и всходит - декабристы,
которых мы так глубоко уважаем.
Отступление это здесь почти некстати.
Сазонов был действительно праздный человек и сгубил в себе бездну сил;
затертый разными разностями на чужбине, он пропал, как солдат, взятый в плен
на первом сражении и никогда не возвращавшийся домой.
Когда нас арестовали в 1834 году и посадили в тюрьму, Сазонов и Кетчер
уцелели каким-то чудом. Оба они жили в Москве почти безвыездно, говорили
много, но писали мало, их писем ни у кого из нас не было. Нас повезли в
ссылку; Сазонову мать выхлопотала заграничный паспорт в Италию. Участь его,
разрозненная с нами, положила, может, начало последующей жизни его, - жизни
какой-то блуждающей и бесследно падающей звезды.
Через год он возвратился в Москву, это был один из самых удушливых и
тяжелых периодов прошлого царствования. В Москве его встретил мертвый caime
plat 75, нигде ни тени сочувствия, ни живого слова. Мы в резервах ссылки
хранили нашу прошлую жизнь, жили памятью и надеждой, работали и знакомились
с грубой реальностью провинциального быта.
В Москве все Сазонову напоминало наше отсутствие. Из старых друзей один
Кетчер был налицо, - человек, с которым Сазонов, чопорный и аристократ по
манерам,, всего меньше мог идти рука в руку. Кетчер, как мы говорили, был
сознательный дикарь - из образованных, куперовский пионер, с премедитацией
76 возвращавшийся в первобытное состояние людского рода, грубый по принципу,
неряха по теории, студент лет тридцати пяти в роли шиллеровского юноши.
Сазонов побился, побился в Москве, - скука одолела его, ничто не звало
на труд, на деятельность. Он попро(544)бов ал переехать в Петербург - еще
хуже; не выдержал он a la longue и уехал в Париж без определенного плана.
Это было еще то время, когда Париж и Франция имели на нас всю чарующую силу
свою. Туристы .наши скользили по лакированной поверхности французской жизни,
не зная ее шероховатой стороны, и были в восторге от всего - от либеральных
речей, от песней Беранже и карикатур Филипона. Так было и с Сазоновым. Но
дела не нашел он и тут. Шумная, веселая праздность заменяла немую,
подавленную жизнь. В России он был связан по рукам и ногам, тут - чужой всем
и всему. Другой, длинный ряд годов бесцельно волнуемой, раздражаемой жизни
начался для него в Париже. Сосредоточиться в себе, отдаться внутренней
работе, не ожидая толчка извне, он не мог, это не лежало в его натуре.
Объективный интерес науки не был в нем так силен. Он искал иной деятельности
и был бы готов на всякий труд, - но на виду, но в быстром приложении его, в
практическом осуществлении и притом при громкой обстановке, при
рукоплесканиях и крике врагов; не находя такой работы, он бросился в
парижский разгул.
...А горели и его глаза и наполнялись слезой при памяти о наших
университетских мечтах... Внутри его глубоко уязвленного самолюбия все еще
хранилась вера в близкий переворот России и в то, что он призван играть в
нем большую роль. Казалось, он и кутил только покаместь, в скучном ожидании
предстоящего огромного дела, и был уверен, что одним добрым вечером его
вызовут из-за стола cafe Anglais * и повезут управлять Россией... он
пристально присматривался к тому, что делается, и с нетерпением ждал минуты,
когда нужно будет принять серь
не -вошли и те ранние сеятели всего, что взошло и всходит - декабристы,
которых мы так глубоко уважаем.
Отступление это здесь почти некстати.
Сазонов был действительно праздный человек и сгубил в себе бездну сил;
затертый разными разностями на чужбине, он пропал, как солдат, взятый в плен
на первом сражении и никогда не возвращавшийся домой.
Когда нас арестовали в 1834 году и посадили в тюрьму, Сазонов и Кетчер
уцелели каким-то чудом. Оба они жили в Москве почти безвыездно, говорили
много, но писали мало, их писем ни у кого из нас не было. Нас повезли в
ссылку; Сазонову мать выхлопотала заграничный паспорт в Италию. Участь его,
разрозненная с нами, положила, может, начало последующей жизни его, - жизни
какой-то блуждающей и бесследно падающей звезды.
Через год он возвратился в Москву, это был один из самых удушливых и
тяжелых периодов прошлого царствования. В Москве его встретил мертвый caime
plat 75, нигде ни тени сочувствия, ни живого слова. Мы в резервах ссылки
хранили нашу прошлую жизнь, жили памятью и надеждой, работали и знакомились
с грубой реальностью провинциального быта.
В Москве все Сазонову напоминало наше отсутствие. Из старых друзей один
Кетчер был налицо, - человек, с которым Сазонов, чопорный и аристократ по
манерам,, всего меньше мог идти рука в руку. Кетчер, как мы говорили, был
сознательный дикарь - из образованных, куперовский пионер, с премедитацией
76 возвращавшийся в первобытное состояние людского рода, грубый по принципу,
неряха по теории, студент лет тридцати пяти в роли шиллеровского юноши.
Сазонов побился, побился в Москве, - скука одолела его, ничто не звало
на труд, на деятельность. Он попро(544)бов ал переехать в Петербург - еще
хуже; не выдержал он a la longue и уехал в Париж без определенного плана.
Это было еще то время, когда Париж и Франция имели на нас всю чарующую силу
свою. Туристы .наши скользили по лакированной поверхности французской жизни,
не зная ее шероховатой стороны, и были в восторге от всего - от либеральных
речей, от песней Беранже и карикатур Филипона. Так было и с Сазоновым. Но
дела не нашел он и тут. Шумная, веселая праздность заменяла немую,
подавленную жизнь. В России он был связан по рукам и ногам, тут - чужой всем
и всему. Другой, длинный ряд годов бесцельно волнуемой, раздражаемой жизни
начался для него в Париже. Сосредоточиться в себе, отдаться внутренней
работе, не ожидая толчка извне, он не мог, это не лежало в его натуре.
Объективный интерес науки не был в нем так силен. Он искал иной деятельности
и был бы готов на всякий труд, - но на виду, но в быстром приложении его, в
практическом осуществлении и притом при громкой обстановке, при
рукоплесканиях и крике врагов; не находя такой работы, он бросился в
парижский разгул.
...А горели и его глаза и наполнялись слезой при памяти о наших
университетских мечтах... Внутри его глубоко уязвленного самолюбия все еще
хранилась вера в близкий переворот России и в то, что он призван играть в
нем большую роль. Казалось, он и кутил только покаместь, в скучном ожидании
предстоящего огромного дела, и был уверен, что одним добрым вечером его
вызовут из-за стола cafe Anglais * и повезут управлять Россией... он
пристально присматривался к тому, что делается, и с нетерпением ждал минуты,
когда нужно будет принять серь