адиционная жизнь, к- чему влекла среда, пример, к чему
нудила семья, - из-за своих убеждений и остались верными им. Таких людей
нельзя просто сдать в архив - и забыть.
Их преследуют, отдают под суд, отдают под надзор, ссылают, таскают,
обижают, унижают, - они остаются те же; проходит десять лет - они те же,
проходит двадцать, тридцать - они те же.
Я требую признания им и справедливости.
Против этого простого требования я слышал странное возражение, и притом
не один раз:
- Вы, и еще больше декабристы, были дилетанты революционных идей; для
вас ваше участие в деле была роскошь, поэзия; сами же вы говорите, что вы
все жертвовали общественным положением, имели средства, для вас, стало быть,
переворот не был вопросом куска хлеба и человеческого существования,
вопросом на жизнь и смерть...
- Я полагаю, - отвечал я раз, - что для казненных да...
- По крайней мере не были роковыми, неизбежными вопросами. Вам
нравилось быть революционерами, и это, разумеется, лучше, чем, если б вам
нравилось быть сенаторами и губернаторами; для нас же борьба с существующим
порядком - не выбор, это - наше общественное положение. Между нами и вами та
раз(542)ница, которая между человеком, упавшим У. соду, и купающимся: обоим
надобно плыть, но одному по необходимости, а другому из удовольствия,
Не признавать людей потому, что они делали яз внутреннего влечения то,
что другие будут делать из нужды, сильно сбивается на монашеский аскетизм,
который высоко ценит только те обязанности, исполнение которых очень
противно.
Такого рода крайние взгляды легко дают корень у нас - не то, чтобы
глубокий, но трудно искореняемый, как хрен.
Мы большие доктринеры и резонеры. К этой немецкой способности у нас
присоединяется свой национальный, так сказать аракчеевский элемент,
беспощадный, страстно сухой и охотно палачествующий. Аракчеев засекал для
своего идеала леб-гвардейского гренадера - живых крестьян; мы засекаем идеи,
искусства, гуманность, прошедших деятелей, все, что угодно. Неустрашимым
фронтом идем мы, шаг в шаг, до чура и переходим его, не сбиваясь с
диалектической ноги, а только с истины: не замечая, идем далее и далее,
забывая, что реальный смысл и реальное понимание жизни именно и
обнаруживается в остановке перед крайностями... это - halte 73 меры, истины,
красоты, это - вечно уравновешиваемое колебание организма.
Олигархическое притязание неимущества на исключительность общественной
боли и на монополь общественного страдания - так же несправедливо, как все
исключительности и монополи. Ни с евангельским милосердием, ни с
демократической завистью дальше милостыни и насильственной ополиации 74,
дальше раздачи именья и общего нищенства не уйдешь. В церкви оно осталось
риторической темой и сентиментальным упражнением в сострадании; в
ультра-демократизме, w как заметил Прудон, - чувством зависти и ненависти,
не переходя ни там, ни тут ни к какой построяющей мысли, ни к какой
практике.
Чем же виноваты люди, понявшие боль страждущих прежде их самих и
указавшие им не только ее, но и путь к выходу? Потомок Карла Великого -
Сен-Симон, (543) так же как фабрикант Роберт Оуэн, не от голодной смерти
сделались апостолами социализма.
Взгляд этот не продержится, в нем недостает теплоты, доброты, шири. Я
бы и не упомянул об нем, если. б в
нудила семья, - из-за своих убеждений и остались верными им. Таких людей
нельзя просто сдать в архив - и забыть.
Их преследуют, отдают под суд, отдают под надзор, ссылают, таскают,
обижают, унижают, - они остаются те же; проходит десять лет - они те же,
проходит двадцать, тридцать - они те же.
Я требую признания им и справедливости.
Против этого простого требования я слышал странное возражение, и притом
не один раз:
- Вы, и еще больше декабристы, были дилетанты революционных идей; для
вас ваше участие в деле была роскошь, поэзия; сами же вы говорите, что вы
все жертвовали общественным положением, имели средства, для вас, стало быть,
переворот не был вопросом куска хлеба и человеческого существования,
вопросом на жизнь и смерть...
- Я полагаю, - отвечал я раз, - что для казненных да...
- По крайней мере не были роковыми, неизбежными вопросами. Вам
нравилось быть революционерами, и это, разумеется, лучше, чем, если б вам
нравилось быть сенаторами и губернаторами; для нас же борьба с существующим
порядком - не выбор, это - наше общественное положение. Между нами и вами та
раз(542)ница, которая между человеком, упавшим У. соду, и купающимся: обоим
надобно плыть, но одному по необходимости, а другому из удовольствия,
Не признавать людей потому, что они делали яз внутреннего влечения то,
что другие будут делать из нужды, сильно сбивается на монашеский аскетизм,
который высоко ценит только те обязанности, исполнение которых очень
противно.
Такого рода крайние взгляды легко дают корень у нас - не то, чтобы
глубокий, но трудно искореняемый, как хрен.
Мы большие доктринеры и резонеры. К этой немецкой способности у нас
присоединяется свой национальный, так сказать аракчеевский элемент,
беспощадный, страстно сухой и охотно палачествующий. Аракчеев засекал для
своего идеала леб-гвардейского гренадера - живых крестьян; мы засекаем идеи,
искусства, гуманность, прошедших деятелей, все, что угодно. Неустрашимым
фронтом идем мы, шаг в шаг, до чура и переходим его, не сбиваясь с
диалектической ноги, а только с истины: не замечая, идем далее и далее,
забывая, что реальный смысл и реальное понимание жизни именно и
обнаруживается в остановке перед крайностями... это - halte 73 меры, истины,
красоты, это - вечно уравновешиваемое колебание организма.
Олигархическое притязание неимущества на исключительность общественной
боли и на монополь общественного страдания - так же несправедливо, как все
исключительности и монополи. Ни с евангельским милосердием, ни с
демократической завистью дальше милостыни и насильственной ополиации 74,
дальше раздачи именья и общего нищенства не уйдешь. В церкви оно осталось
риторической темой и сентиментальным упражнением в сострадании; в
ультра-демократизме, w как заметил Прудон, - чувством зависти и ненависти,
не переходя ни там, ни тут ни к какой построяющей мысли, ни к какой
практике.
Чем же виноваты люди, понявшие боль страждущих прежде их самих и
указавшие им не только ее, но и путь к выходу? Потомок Карла Великого -
Сен-Симон, (543) так же как фабрикант Роберт Оуэн, не от голодной смерти
сделались апостолами социализма.
Взгляд этот не продержится, в нем недостает теплоты, доброты, шири. Я
бы и не упомянул об нем, если. б в