на это множество молодых, прекрасных голов, окружавших нас,
как на братственную паству - был великим днем в нашей жизни. Мы подали друг
другу руку и a la lettre 71 пошли проповедовать свободу и борьбу во все
четыре стороны нашей молодой "вселенной" 72, как четыре диакона, идущие в
светлый праздник с четырьмя евангелиями в руках. (540)
Проповедовали мы везде, всегда... Что мы, собственно, проповедовали,
трудно сказать. Идеи были смутны, мы проповедовали декабристов и французскую
революцию, потом проповедовали сен-симонизм и ту же революцию, мы
проповедовали конституцию и республику, чтение политических книг и
сосредоточение сил в одном обществе. Но пуще всего проповедовали ненависть к
всякому насилью, к всякому правительственному произволу.
Общества, в сущности, никогда не составлялось, но пропаганда наша
пустила глубокие корни во все факультеты и далеко перешла университетские
стены.
С тех пор наша пропаганда не перемежалась через всю жизнь нашу, от
университетской аудитории до лондонской типографии. Вся наша жизнь была
посильным исполнением отроческой программы. Проследить нитку не трудно по
затронутым вопросам, по возбужденным интересам, в журналах, на лекциях, в
литературных кругах... видоизменяясь, развиваясь, наша пропаганда оставалась
верной себе и вносила свой индивидуальный характер во все окружающее. Казна
подняла нас и сделала нам на свой счет пьедестал тюрьмой и ссылкой. Мы
возвратились в Москву "авторитетами" в двадцать пять лет. К нам примкнули
Белинский, Грановский и Бакунин, а статьями в "Отечественных записках" мы
сами примкнули к петербургскому движению лицеистов и молодой литературы.
Петрашевцы были нашими меньшими братьями, как декабристы - старшими.
Умалчивать о значении нашего круга оттого, что я принадлежал к нему.
было бы лицемерно или глупо. Совсем напротив, встречаясь в моих рассказах с
теми временами, с старыми друзьями тридцатых и сороковых годов, я нарочно
останавливаюсь и говорю, не боясь повторений, лишь бы ближе познакомить с
ними молодое поколение. Оно их не знает, забыло, не любит, отрекается от
них, как от людей менее практических, дельных, менее знавших, куда идут; оно
на них сердится и огулом отбрасывает их, как отсталых, как лишних и праздных
людей, фантастов и мечтателей, забывая, что оценка прошлых лиц, их значение
и "проба" меньше зависят от сравнения суммы знания и образа постановления
задач прежнего времени и нового, чем от энергии и силы, которую вносили они
в свои решения. Мне (541) ужасно хотелось бы спасти молодое поколение от
исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки. Пора отцам
Сатурнам не закусывать своими детьми, но пора и детям не брать примера с тех
камчадалов, которые убивали стариков.
Смело и с полным сознанием скажу еще раз про наше товарищество того
времени, "что это была удивительная молодежь, что такого круга людей
талантливых, чистых, развитых, умных и преданных я не встречал", а скитался
довольно по белому и по красному свету. Я не только говорю о нашем, близком
круге, но то же и в той же силе должен сказать о круге Станкевича и о
славянофилах. Молодые люди, испуганные ужасной действительностью, середь
тьмы и давящей тоски, оставляли все и шли искать выхода. Они жертвовали
всем, до чего добиваются другие - общественным положением, богатством, всем,
что им предлагала тр
как на братственную паству - был великим днем в нашей жизни. Мы подали друг
другу руку и a la lettre 71 пошли проповедовать свободу и борьбу во все
четыре стороны нашей молодой "вселенной" 72, как четыре диакона, идущие в
светлый праздник с четырьмя евангелиями в руках. (540)
Проповедовали мы везде, всегда... Что мы, собственно, проповедовали,
трудно сказать. Идеи были смутны, мы проповедовали декабристов и французскую
революцию, потом проповедовали сен-симонизм и ту же революцию, мы
проповедовали конституцию и республику, чтение политических книг и
сосредоточение сил в одном обществе. Но пуще всего проповедовали ненависть к
всякому насилью, к всякому правительственному произволу.
Общества, в сущности, никогда не составлялось, но пропаганда наша
пустила глубокие корни во все факультеты и далеко перешла университетские
стены.
С тех пор наша пропаганда не перемежалась через всю жизнь нашу, от
университетской аудитории до лондонской типографии. Вся наша жизнь была
посильным исполнением отроческой программы. Проследить нитку не трудно по
затронутым вопросам, по возбужденным интересам, в журналах, на лекциях, в
литературных кругах... видоизменяясь, развиваясь, наша пропаганда оставалась
верной себе и вносила свой индивидуальный характер во все окружающее. Казна
подняла нас и сделала нам на свой счет пьедестал тюрьмой и ссылкой. Мы
возвратились в Москву "авторитетами" в двадцать пять лет. К нам примкнули
Белинский, Грановский и Бакунин, а статьями в "Отечественных записках" мы
сами примкнули к петербургскому движению лицеистов и молодой литературы.
Петрашевцы были нашими меньшими братьями, как декабристы - старшими.
Умалчивать о значении нашего круга оттого, что я принадлежал к нему.
было бы лицемерно или глупо. Совсем напротив, встречаясь в моих рассказах с
теми временами, с старыми друзьями тридцатых и сороковых годов, я нарочно
останавливаюсь и говорю, не боясь повторений, лишь бы ближе познакомить с
ними молодое поколение. Оно их не знает, забыло, не любит, отрекается от
них, как от людей менее практических, дельных, менее знавших, куда идут; оно
на них сердится и огулом отбрасывает их, как отсталых, как лишних и праздных
людей, фантастов и мечтателей, забывая, что оценка прошлых лиц, их значение
и "проба" меньше зависят от сравнения суммы знания и образа постановления
задач прежнего времени и нового, чем от энергии и силы, которую вносили они
в свои решения. Мне (541) ужасно хотелось бы спасти молодое поколение от
исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки. Пора отцам
Сатурнам не закусывать своими детьми, но пора и детям не брать примера с тех
камчадалов, которые убивали стариков.
Смело и с полным сознанием скажу еще раз про наше товарищество того
времени, "что это была удивительная молодежь, что такого круга людей
талантливых, чистых, развитых, умных и преданных я не встречал", а скитался
довольно по белому и по красному свету. Я не только говорю о нашем, близком
круге, но то же и в той же силе должен сказать о круге Станкевича и о
славянофилах. Молодые люди, испуганные ужасной действительностью, середь
тьмы и давящей тоски, оставляли все и шли искать выхода. Они жертвовали
всем, до чего добиваются другие - общественным положением, богатством, всем,
что им предлагала тр