преследовалась, как дурное- намерение, и независимое слово -
как оскорбление общественной нравственности.
Вырвавшись в 1840 году из России, он в нее не возвращался до тех пор,
пока пикет австрийских драгун не сдал его русскому жандармскому офицеру в
1849 году.
Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще
дивятся премудрому a propos, с которым являются таланты и деятели, как
только на них есть потребность, забывая, сколько зародышей мрет, глохнет, не
видавши света, сколько способностей, готовностей - вянут, потому что их не
нужно.
Пример Сазонова еще резче. Сазонов прошел бесследно, и смерть его так
же никто не заметил, как всю его жизнь. Он умер, не исполнив ни одной
надежды из тех, которые клали на него его друзья. Легко сказать, что он
виноват в своей судьбе; но как оценить и взвесить долю, падающую на
человека, и ту, которая падает на среду?
Николаевское время было временем нравственного душегубства, оно убивало
не одними рудниками и белыми ремнями, а своей удушающей, понижающей
атмосферой, .своими, так сказать, отрицательными ударами.
Хоронить затянувшиеся существования того времени, выбившиеся из сил,
усиливаясь стащить с мели глубоко врезавшуюся в песок барку нашу, - моя
специальность. Я - их Домажиров, теперь всеми забытый, а некогда всем в
Москве известный старик, отставной ординарец Прозоровского. Пудреный, в
светло-зеленом павловском мундире, являлся он на все выносы, на которых
бывал архиерей, становился вперед процессии и вел ее, воображая, что делает
дело.
...На второй год университетского курса, то есть осенью 1831, мы
встретили в числе новых товарищей, в физико-математической аудитории -
двоих, с которыми особенно сблизились. (539)
Наши сближения, симпатии и антипатии шли из одного источника. Мы были
фанатики и юноши, все было подчинено одной мысли и одной религии - наука,
искусство, связи, родительский дом, общественное положение. Там, где
открывалась возможность обращать, проповедовать, там мы были со всем сердцем
и помышлением, неотступно, безотвязно, не щадя ни времени, ни труда, ни
кокетства даже.
Мы вошли в аудиторию с твердой целью в ней основать зерно общества по
образу и подобию декабристов и потому искали прозелитов и последователей.
Первый товарищ, ясно понявший нас, был Сазонов, мы нашли его совсем готовым
и тотчас подружились. Он сознательно подал свою руку и на другой день привел
нам еще одного студента.
Сазонов имел резкие дарования и резкое самолюбие. Ему было лет
восьмнадцать, скорее меньше, но, несмотря на то, он много занимался и читал
все на свете. Над товарищами он старался брать верх и никого не ставил на
одну доску с собой. Оттого они его больше уважали, чем любили. Друг его,
красивый собой и нежный, как девушка, совсем напротив, искал, к кому бы
приютиться; полный любви и преданности, едва вышедший из-под материнского
крыла, с благородными стремлениями и полудетскими мечтами, ему хотелось
теплоты, нежности, он жался к нам и отдавался весь и нам и нашей идее, - это
была натура Владимира Ленского, натура Веневитинова.
...День, в который мы сели рядом на одной из лавок амфитеатра и
взглянули друг на друга с сознанием нашего обречения, нашей связи, нашей
тайны, нашей готовности погибнуть, нашей веры в святость дела - и взглянули
с гордой любовью
как оскорбление общественной нравственности.
Вырвавшись в 1840 году из России, он в нее не возвращался до тех пор,
пока пикет австрийских драгун не сдал его русскому жандармскому офицеру в
1849 году.
Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще
дивятся премудрому a propos, с которым являются таланты и деятели, как
только на них есть потребность, забывая, сколько зародышей мрет, глохнет, не
видавши света, сколько способностей, готовностей - вянут, потому что их не
нужно.
Пример Сазонова еще резче. Сазонов прошел бесследно, и смерть его так
же никто не заметил, как всю его жизнь. Он умер, не исполнив ни одной
надежды из тех, которые клали на него его друзья. Легко сказать, что он
виноват в своей судьбе; но как оценить и взвесить долю, падающую на
человека, и ту, которая падает на среду?
Николаевское время было временем нравственного душегубства, оно убивало
не одними рудниками и белыми ремнями, а своей удушающей, понижающей
атмосферой, .своими, так сказать, отрицательными ударами.
Хоронить затянувшиеся существования того времени, выбившиеся из сил,
усиливаясь стащить с мели глубоко врезавшуюся в песок барку нашу, - моя
специальность. Я - их Домажиров, теперь всеми забытый, а некогда всем в
Москве известный старик, отставной ординарец Прозоровского. Пудреный, в
светло-зеленом павловском мундире, являлся он на все выносы, на которых
бывал архиерей, становился вперед процессии и вел ее, воображая, что делает
дело.
...На второй год университетского курса, то есть осенью 1831, мы
встретили в числе новых товарищей, в физико-математической аудитории -
двоих, с которыми особенно сблизились. (539)
Наши сближения, симпатии и антипатии шли из одного источника. Мы были
фанатики и юноши, все было подчинено одной мысли и одной религии - наука,
искусство, связи, родительский дом, общественное положение. Там, где
открывалась возможность обращать, проповедовать, там мы были со всем сердцем
и помышлением, неотступно, безотвязно, не щадя ни времени, ни труда, ни
кокетства даже.
Мы вошли в аудиторию с твердой целью в ней основать зерно общества по
образу и подобию декабристов и потому искали прозелитов и последователей.
Первый товарищ, ясно понявший нас, был Сазонов, мы нашли его совсем готовым
и тотчас подружились. Он сознательно подал свою руку и на другой день привел
нам еще одного студента.
Сазонов имел резкие дарования и резкое самолюбие. Ему было лет
восьмнадцать, скорее меньше, но, несмотря на то, он много занимался и читал
все на свете. Над товарищами он старался брать верх и никого не ставил на
одну доску с собой. Оттого они его больше уважали, чем любили. Друг его,
красивый собой и нежный, как девушка, совсем напротив, искал, к кому бы
приютиться; полный любви и преданности, едва вышедший из-под материнского
крыла, с благородными стремлениями и полудетскими мечтами, ему хотелось
теплоты, нежности, он жался к нам и отдавался весь и нам и нашей идее, - это
была натура Владимира Ленского, натура Веневитинова.
...День, в который мы сели рядом на одной из лавок амфитеатра и
взглянули друг на друга с сознанием нашего обречения, нашей связи, нашей
тайны, нашей готовности погибнуть, нашей веры в святость дела - и взглянули
с гордой любовью