оставьте у меня вашу тетрадь, подарите ее
мне.
- С величайшим удовольствием.
Замечательно, что у Гауга с тех пор остался литературный зуб против
меня, и впоследствии в Лондоне, на мое замечание, что он к Гумбольдту и
Мурчисону пишет слишком вычурно и фигурно, Гауг, улыбаясь, говорил:
- Я знаю, вы диалектик, у вас слог резкого разума, но чувство и поэзия
имеют другой язык.
И я еще раз благословил судьбу, что не только взял у него его тетрадь,
но, уезжая в Англию, ее сжег.
Новость о пощечине разнеслась, и вдруг в "Цюрихской газете" появилась
статья Герв с его подписью. "Знаменитая пощечина", - говорил он, -
никогда не была дана, а что, напротив, он "оттолкнул от себя Гауга так, что
Гауг замарал себе спину об стену", что, сверх всего остального, особенно
было вероятно для тех, которые знали мускульного и расторопного Гауга и
неловкого, тщедушного баденского военачальника. Далее он говорил, что все
это - далеко ветвящаяся интрига, затеянная бароном Герценом на русское
золото. и что люди, приходившие к нему, у меня на жалованье. (532)
Гауг и Тесье тотчас поместили в той же газете серьезный, сжатый,
сдержанный и благородный рассказ дела.
К их объяснению я прибавил, что у меня на жалованье никогда никого не
было, кроме слуг и Г, который жил последние два года на мой счет и
один из всех моих знакомых в Европе должен мне значительную сумму. Это
чуждое мне оружие я употребил в защиту оклеветанных друзей.
. На это Г возразил в том же журнале, что "он никогда не
находился в необходимости занимать у меня деньги и не должен мне ни копейки"
(занимала для него его жена).
С тем вместе какой-то доктор из Цюриха писал мне, что Г поручил
ему вызвать меня.
Я отвечал через Гауга, что как прежде, так и теперь я Г не
считаю человеком, заслуживающим удовлетворения; что казнь его началась, и я
пойду своим путем. При этом нельзя не заметить, что два человека (кроме
Эммы), принявшие сторону Гер - этот доктор и Рихард Вагнер, музыкант
будущего, - оба не имели никакого уважения к характеру Гер. Доктор,
посылая вызов, прибавлял: "Что же касается до сущности самого дела, я его не
знаю и желаю быть совершенно в стороне". А в Цюрихе он говорил своим
друзьям: "Я боюсь, что он не будет стреляться, а хочет разыграть
какую-нибудь сцену; только я не позволю над собой смеяться и делать из меня
шута. Я ему сказал, что у меня будет другой заряженный пистолет в кармане -
и этот для него!.."
Что касается, до Р. Вагнера, то он письменно жаловался мне, что Гауг
слишком бесцеремонен, и говорил, что он не может произнести строгого
приговора над человеком, "которого он любит и жалеет". "К нему надобно
снисхождение; может, он еще и воскреснет из ничтожной, женоподобной жизни
своей, соберет свои силы из эксцентричной распущенности и иначе проявит
себя" 64.
Как ни гадко было поднимать - рядом со всеми ужасами - денежную
историю, но я понял, что ею я ему нанесу удар, который поймет и примет к
сердцу весь (533) буржуазный мир, то есть все общественное мнение, в
Швейцарии и Германии.
Вексель в 10000 франков, который мне дала m-me Her и хотела потом
выменять на несколько слов позднего раскаянья, был со мной. Я его отдал
нотариусу.
С газетой в руке и с векселем в другой явился нотариус к Г,
прося объясненья.
- Вы видите, - сказал он, - что
мне.
- С величайшим удовольствием.
Замечательно, что у Гауга с тех пор остался литературный зуб против
меня, и впоследствии в Лондоне, на мое замечание, что он к Гумбольдту и
Мурчисону пишет слишком вычурно и фигурно, Гауг, улыбаясь, говорил:
- Я знаю, вы диалектик, у вас слог резкого разума, но чувство и поэзия
имеют другой язык.
И я еще раз благословил судьбу, что не только взял у него его тетрадь,
но, уезжая в Англию, ее сжег.
Новость о пощечине разнеслась, и вдруг в "Цюрихской газете" появилась
статья Герв с его подписью. "Знаменитая пощечина", - говорил он, -
никогда не была дана, а что, напротив, он "оттолкнул от себя Гауга так, что
Гауг замарал себе спину об стену", что, сверх всего остального, особенно
было вероятно для тех, которые знали мускульного и расторопного Гауга и
неловкого, тщедушного баденского военачальника. Далее он говорил, что все
это - далеко ветвящаяся интрига, затеянная бароном Герценом на русское
золото. и что люди, приходившие к нему, у меня на жалованье. (532)
Гауг и Тесье тотчас поместили в той же газете серьезный, сжатый,
сдержанный и благородный рассказ дела.
К их объяснению я прибавил, что у меня на жалованье никогда никого не
было, кроме слуг и Г, который жил последние два года на мой счет и
один из всех моих знакомых в Европе должен мне значительную сумму. Это
чуждое мне оружие я употребил в защиту оклеветанных друзей.
. На это Г возразил в том же журнале, что "он никогда не
находился в необходимости занимать у меня деньги и не должен мне ни копейки"
(занимала для него его жена).
С тем вместе какой-то доктор из Цюриха писал мне, что Г поручил
ему вызвать меня.
Я отвечал через Гауга, что как прежде, так и теперь я Г не
считаю человеком, заслуживающим удовлетворения; что казнь его началась, и я
пойду своим путем. При этом нельзя не заметить, что два человека (кроме
Эммы), принявшие сторону Гер - этот доктор и Рихард Вагнер, музыкант
будущего, - оба не имели никакого уважения к характеру Гер. Доктор,
посылая вызов, прибавлял: "Что же касается до сущности самого дела, я его не
знаю и желаю быть совершенно в стороне". А в Цюрихе он говорил своим
друзьям: "Я боюсь, что он не будет стреляться, а хочет разыграть
какую-нибудь сцену; только я не позволю над собой смеяться и делать из меня
шута. Я ему сказал, что у меня будет другой заряженный пистолет в кармане -
и этот для него!.."
Что касается, до Р. Вагнера, то он письменно жаловался мне, что Гауг
слишком бесцеремонен, и говорил, что он не может произнести строгого
приговора над человеком, "которого он любит и жалеет". "К нему надобно
снисхождение; может, он еще и воскреснет из ничтожной, женоподобной жизни
своей, соберет свои силы из эксцентричной распущенности и иначе проявит
себя" 64.
Как ни гадко было поднимать - рядом со всеми ужасами - денежную
историю, но я понял, что ею я ему нанесу удар, который поймет и примет к
сердцу весь (533) буржуазный мир, то есть все общественное мнение, в
Швейцарии и Германии.
Вексель в 10000 франков, который мне дала m-me Her и хотела потом
выменять на несколько слов позднего раскаянья, был со мной. Я его отдал
нотариусу.
С газетой в руке и с векселем в другой явился нотариус к Г,
прося объясненья.
- Вы видите, - сказал он, - что