eder мне дали большую, высокую, довольно красиво убранную комнату и
спальню. Мне нравился этот праздничный вид, он был кстати. Я велел
приготовить небольшой ужин и пошел бродить, ожидая ночи.
Когда карета подъезжала к почтовому дому, Natalie узнала меня.
- Ты тут! - сказала она, кланяясь в окно. Я отворил дверцы, и она
бросилась ко мне на шею с такой восторженной радостью, с таким выражением
любви и благодарности, что у меня в памяти мелькнули, как молния, слова из
ее письма: "Я возвращаюсь, как корабль, в свою родную гавань после бурь,
кораблекрушений и несчастий - сломанный, но спасенный".
Одного взгляда, двух-трех слов было за глаза довольно . все было понято
и объяснено; я взял ее небольшой дорожный мешок, перебросил его на трости за
спину, подал ей руку, и мы весело пошли по пустым улицам в отель. Там все
спали, кроме швейцара. На накрытом столе стояли две незажженные свечи, хлеб,
фрукты и графин вина; я никого не хотел будить, мы зажгли свечи и, севши за
пустой стол, взглянули друг на друга и разом вспомнили владимирское житье.
На ней было белое кисейное платье или блуза, надетая на дорогу от
палящего жара - и при первом свидании нашем, когда я приезжал из ссылки, она
была также вся в белом, и венчальное платье было белое. Даже (497) лицо ее,
носившее резкие следы глубоких потрясений, забот, дум и страданий,
напоминало выражением черты того времени.
И мы сами были те же, только теперь мы подавали друг другу руку не как
заносчивые юноши, самонадеянные и гордые верой в себя, верой друг в друга -
ив какую-то исключительность нашей судьбы, а как ветераны, закаленные в бою
жизни, испытавшие не только свою силу, но и свою слабость... едва уцелевшие
от тяжелых ударов и неисправимых ошибок. Вновь отправляясь в путь, мы, не
считаясь, разделили печальную ношу былого. С этой ношей приходилось идти
более скромным шагом, но внутри наболевших душ сохранилось все для
возмужалого, отстоявшегося счастья. По ужасу и тупой боли еще яснее
разглядели мы, как мы неразнимчато срослись годами, обстоятельствами,
чужбиной, детьми.
В эту встречу все было кончено, оборванные концы срослись, не без
рубца, но крепче прежнего, - так срастаются иногда части сломленной кости.
Слезы печали, не обсохнувшие на глазах, соединяли нас еще новой связью -
чувством глубокого сострадания друг к другу. Я видел ее борьбу, ее мученье,
я видел, как она изнемогала. Она видела меня слабым, несчастным,
оскорбленным, оскорбляющим, готовым на жертву и на преступление.
Мы слишком большой платой заплатили друг за друга, чтоб не понимать,
чего мы стоим и как дорого мы обошлись друг другу. "В Турине, - писал я в
начале 1852, - было наше второе венчание; его смысл, может быть, глубже и
знаменательнее первого, он совершился с полным сознанием всей
ответственности, которую мы вновь брали в отношении друг к другу, он
совершился в виду страшных событий..."
Любовь каким-то чудом пережила удар, который должен был ее разрушить.
Последние темные облака отступали дальше и дальше. Много, долго
говорили мы... точно после разлуки в несколько лет; день давно сквозил
яркими полосами в опущенные жалузи, когда мы встали из-за пустого стола...
Дня через три мы поехали вместе домой, в Ниццу, по Ривьере - мелькнула
Генуя, мелькнул Ментоне, где (498) мы так часто бывали
спальню. Мне нравился этот праздничный вид, он был кстати. Я велел
приготовить небольшой ужин и пошел бродить, ожидая ночи.
Когда карета подъезжала к почтовому дому, Natalie узнала меня.
- Ты тут! - сказала она, кланяясь в окно. Я отворил дверцы, и она
бросилась ко мне на шею с такой восторженной радостью, с таким выражением
любви и благодарности, что у меня в памяти мелькнули, как молния, слова из
ее письма: "Я возвращаюсь, как корабль, в свою родную гавань после бурь,
кораблекрушений и несчастий - сломанный, но спасенный".
Одного взгляда, двух-трех слов было за глаза довольно . все было понято
и объяснено; я взял ее небольшой дорожный мешок, перебросил его на трости за
спину, подал ей руку, и мы весело пошли по пустым улицам в отель. Там все
спали, кроме швейцара. На накрытом столе стояли две незажженные свечи, хлеб,
фрукты и графин вина; я никого не хотел будить, мы зажгли свечи и, севши за
пустой стол, взглянули друг на друга и разом вспомнили владимирское житье.
На ней было белое кисейное платье или блуза, надетая на дорогу от
палящего жара - и при первом свидании нашем, когда я приезжал из ссылки, она
была также вся в белом, и венчальное платье было белое. Даже (497) лицо ее,
носившее резкие следы глубоких потрясений, забот, дум и страданий,
напоминало выражением черты того времени.
И мы сами были те же, только теперь мы подавали друг другу руку не как
заносчивые юноши, самонадеянные и гордые верой в себя, верой друг в друга -
ив какую-то исключительность нашей судьбы, а как ветераны, закаленные в бою
жизни, испытавшие не только свою силу, но и свою слабость... едва уцелевшие
от тяжелых ударов и неисправимых ошибок. Вновь отправляясь в путь, мы, не
считаясь, разделили печальную ношу былого. С этой ношей приходилось идти
более скромным шагом, но внутри наболевших душ сохранилось все для
возмужалого, отстоявшегося счастья. По ужасу и тупой боли еще яснее
разглядели мы, как мы неразнимчато срослись годами, обстоятельствами,
чужбиной, детьми.
В эту встречу все было кончено, оборванные концы срослись, не без
рубца, но крепче прежнего, - так срастаются иногда части сломленной кости.
Слезы печали, не обсохнувшие на глазах, соединяли нас еще новой связью -
чувством глубокого сострадания друг к другу. Я видел ее борьбу, ее мученье,
я видел, как она изнемогала. Она видела меня слабым, несчастным,
оскорбленным, оскорбляющим, готовым на жертву и на преступление.
Мы слишком большой платой заплатили друг за друга, чтоб не понимать,
чего мы стоим и как дорого мы обошлись друг другу. "В Турине, - писал я в
начале 1852, - было наше второе венчание; его смысл, может быть, глубже и
знаменательнее первого, он совершился с полным сознанием всей
ответственности, которую мы вновь брали в отношении друг к другу, он
совершился в виду страшных событий..."
Любовь каким-то чудом пережила удар, который должен был ее разрушить.
Последние темные облака отступали дальше и дальше. Много, долго
говорили мы... точно после разлуки в несколько лет; день давно сквозил
яркими полосами в опущенные жалузи, когда мы встали из-за пустого стола...
Дня через три мы поехали вместе домой, в Ниццу, по Ривьере - мелькнула
Генуя, мелькнул Ментоне, где (498) мы так часто бывали